Руднев коснулся пальцами разбитой губы. Боль была настоящей. Чужое лицо — тоже.

За дверью послышались шаги. Вошёл Кравцов. Без нагана в руке, но с папкой.

— Отдых закончился, — сказал он. — Лосев жив. Молчит. Требует начальство. Говорит, что всё объяснит только представителю из Москвы. Про вас спросил.

— Что именно?

— Жив ли Руднев.

Внутри стало холодно.

— И когда узнал?

— Сказал: «Тогда они не успели».

Несколько секунд Руднев молчал. Потом сел на край койки, потому что ноги перестали держать.

— Значит, меня должны были закрыть до Берёзовской. Или сразу после.

— Похоже.

— Не «похоже». Если бы состав сгорел, моё признание стало бы объяснением. Лапшин исчез. Орлову можно было привязать как канал связи. Жданов писал рапорты. Лосев мог указать на меня или молчать, пока дело закроют. Очень чисто.

Кравцов смотрел на него мрачно.

— Вы говорите так, будто уже видели готовый план.

— Я видел готовый протокол.

Это было сказано тихо, но Кравцов отвёл взгляд первым. Не из стыда, возможно. Из злости. Но не на Руднева.

— Мещеряков запросил ваше дело, — сказал он.

— Когда?

— Полчаса назад. После сообщения о Берёзовской.

— И?

— Дело ему не дали. Он теперь знает, что что-то не так.

— Значит, следующий шаг будет не против Берёзовской. Против людей в деле.

— Кого?

Руднев закрыл глаза. Лапшин исчез. Лосев взят. Жданов пока на месте. Орлова — отдел связи. Мещеряков — следственная часть. Если старая версия рушится, надо либо уничтожить свидетелей, либо быстро создать новое признание. Кто слабее? Кто ближе? Кто может быть выведен без шума?

— Орлова, — сказал он. — Если она действительно проходила как канал, её могут взять и заставить подтвердить мою связь с Лапшиным и Лосевым. Готовый протокол можно сделать быстро. Как мой.

Кравцов выругался коротко и страшно.

— Почему сразу не сказали?

— Я только понял.

Он вышел почти бегом. Дверь закрылась. Руднев остался один, но одиночество длилось недолго. За стеной началось движение: голоса, распоряжения, звонки. Его догадка снова пошла в мир и могла либо опоздать, либо успеть. Он сидел на койке, сжимая больные руки, и понимал, что теперь каждая его мысль имеет вес. Не философский, не литературный, не внутренний. Оперативный. Подумал верно — кто-то жив. Подумал неверно — кого-то берут, ломают, убивают, пускают под бомбы или объявляют предателем.

Это было слишком много для человека, который ещё вчера, если считать прежней жизнью, ехал по мокрой дороге и не ответил жене на сообщение.

Через несколько минут Кравцов вернулся.

— Орлову пока не трогали. Наблюдение поставили. Если Мещеряков дёрнется — возьмём на движении. Капитан велел вам писать по Лосеву и по схеме. Всё, что есть. Обрывки, догадки, воспоминания. Отдельно пометить, что подтверждено, что нет.