Он положил на стол чистые листы. Руднев посмотрел на них с почти физическим отвращением. Бумага опять требовала от него крови, только теперь не признания, а анализа. Но выбора не было.

— Пальцы плохо работают, — сказал он.

— Я заметил. Будете диктовать.

— Кому?

— Мне.

Руднев поднял глаза. Кравцов сел за стол, взял карандаш, подвинул лист к себе.

— Не смотрите так. Я писать умею. Даже без выбивания.

Эта грубая попытка шутки повисла между ними неловко, но не исчезла. Руднев сел напротив. На секунду они оказались почти напарниками: избитый подследственный и следователь, который ещё ночью держал его под лампой. История любила такие издевательства.

— Пишите, — сказал Руднев. — Первое. Берёзовская была не одиночной диверсией, а частью схемы закрытия маршрута и закрытия дела на удобного виновного. Второе. Лосев связан с маршрутами, но может быть не центром. Третье. Надо искать человека или группу, которые работают с основаниями решений: сводки, справки о состоянии путей, данные о налётах, приоритеты грузов. Четвёртое. Если протокол моего признания был подготовлен до фактического провала, значит, кто-то внутри следствия знал, что провал должен быть.

Кравцов писал быстро, угловатым почерком. На четвёртом пункте карандаш остановился.

— Это очень опасная фраза.

— Поэтому она важная.

— Для вас опасная.

— Для вас тоже.

Кравцов медленно поднял глаза.

— Вы решили меня втянуть?

— Вас уже втянули. Просто раньше вы думали, что держите верёвку. А теперь выяснилось, что верёвку держал кто-то другой.

На этот раз Кравцов не ударил. Он смотрел на Руднева долго, почти ненавидя, но не его одного. Потом снова опустил глаза и записал четвёртый пункт.

— Дальше.

Руднев продолжил диктовать. Про Орлову как возможный канал. Про Жданова как удобного рапортующего майора. Про Мещерякова как человека, торопившего протокол. Про Лапшина, который, возможно, оставил следы. Про Дубровку и сто восемьдесят четвёртый состав, который нельзя рассматривать только как следующую цель: он может быть способом доставки документа или человека. Чем больше он говорил, тем яснее понимал: он не знает будущего в деталях этой схемы. Знание Андрея давало горизонт, масштаб, понимание катастрофы. Память Павла давала имена, запахи, фразы, внутреннюю географию управления. Но сама охота рождалась здесь и сейчас. Он не читал этот сюжет заранее. Он его создавал, рискуя ошибиться.

К середине дня пришло письменное подтверждение с Берёзовской. Его принёс тот самый молодой сотрудник, теперь уже с более важным лицом, будто участие в ночной операции прибавило ему несколько лет. Кравцов прочитал донесение, потом молча передал капитану. Капитан прочитал, поставил подпись, вложил в папку и сказал: