— Это пойдёт наверх.
Руднев почувствовал, как внутри снова стало холодно.
— Что именно?
— Берёзовская. Лосев. Ваши сведения. Предварительная схема.
— Старый протокол?
— Отдельно. Пока не как основание, а как предмет проверки.
Предмет проверки. Его признание, его почти смерть, его подпись, которой ещё не было, теперь стала предметом проверки. Он не знал, облегчение это или новый ужас.
— Что будет со мной?
Капитан посмотрел на него прямо.
— Пока — жить будете.
— Пока?
— Другого слова у нас сейчас нет ни для кого.
Это было, пожалуй, самое честное, что он услышал за все сутки. Пока. В июле 1941-го вся страна жила на этом слове. Пока держится фронт. Пока идут эшелоны. Пока есть связь. Пока не сгорел склад. Пока не пришёл приказ. Пока не подписан протокол. Пока жив.
Вечером, если это был вечер, потому что время в комнате с решёткой снова потеряло контуры, Руднева на короткое время оставили одного. Ему позволили лечь, но сон не шёл. Он лежал на жёсткой койке, смотрел в потолок и слушал, как за дверью ходит конвоир. Перед глазами стояла Берёзовская, хотя он никогда её не видел: тёмная станция, пустые вагоны, бомбы, падающие туда, где ещё сорок минут назад должны были стоять люди. Потом — лицо жены из 2026-го, телефон с непрочитанным сообщением, две дочери, которые, возможно, уже знают, что отец погиб. Или не знают. Или там вообще нет никакого «уже», потому что время между мирами не обязано идти по человеческим правилам.
Он хотел вернуться. Эта мысль пришла не героически, не как слабость, а как факт. Он хотел домой. К своим. К той жизни, на которую так часто жаловался, пока она была. Но рядом с этим желанием теперь стояло другое: он не мог промолчать о Берёзовской. Не мог не назвать Лосева. Не мог не думать об Орловой, Лапшине, Дубровке, сто восемьдесят четвёртом составе. Дом остался за смертью. А здесь были люди, которые ещё могли не сгореть.
Дверь открылась. Вошёл Кравцов. В руках у него была новая папка.
— Отдых закончен, Павел Андреевич.
— Лосев?
— Будет очная проверка. Не официальная ставка. Пока. Посмотрим, как он на вас отреагирует.
Руднев сел. Тело возражало всем, чем могло: болью, слабостью, тошнотой, тяжестью в голове. Но он уже знал, что пойдёт. Потому что Лосев спросил, жив ли он. Потому что сказал: «Тогда они не успели». Потому что где-то в этом человеке была следующая дверь.
— Он знает Счетовода? — спросил Руднев.
Кравцов посмотрел на него.
— Вот и спросите.
— Вы позволите мне спрашивать?
— Нет, — сказал Кравцов. Потом добавил после паузы: — Но если спросите правильно, я сделаю вид, что не сразу заметил.