Но Руднев уже научился смотреть не на отдельные объяснения, а на итог. На то, что получится, если все разумные решения будут исполнены одновременно.

Он взял карандаш, хотя пальцы всё ещё болели, и начал выводить на отдельном листе не слова, а время. Часы прибытия. Предполагаемую стоянку. Время смены локомотива. Продолжительность проверки. Возможность пройти по соседнему пути. Ограничение по стрелкам. Ремонт на боковой ветке. Несколько минут он писал молча. Гордеев сидел сбоку с блокнотом и не вмешивался. Кравцов стоял у окна, курить в комнате ему не позволяли, поэтому папироса нервно перекатывалась между пальцами. Ратников наблюдал с той сухой неподвижностью, которая уже стала почти привычной. Он не торопил, хотя все понимали: если карта Лапшина не приманка, время работает против них.

— Если просто посмотреть на маршруты, — сказал Руднев наконец, — кажется, будто Дубровка нужна для одного крупного удара. Собрать три важных состава в одном месте и ударить по узлу. Самолёты, пожар, диверсия на стрелках. Но это слишком очевидно.

— После Пахомовской вы теперь боитесь очевидного, — заметил Гордеев.

— Должен бояться. Но не игнорировать. Прямой удар возможен. Просто не он главный.

Ратников слегка подался вперёд.

— Продолжайте.

Руднев указал карандашом на первый график.

— Первый состав приходит раньше и становится на боковой путь. Его задержали на предыдущей станции, но потом дали срочный приоритет. Значит, он входит в Дубровку почти одновременно со вторым. Второй везёт специалистов. Его не обязательно уничтожать. Достаточно задержать на подходе после сигнала о перегрузе путей. Тогда люди останутся в вагонах, а линия встанет.

Он перевёл карандаш на третий лист.

— Военный груз идёт по перенаправленному маршруту, потому что соседняя ветка якобы закрыта ремонтом. Но ремонт завышен. Бригада уже сказала: движение ограничить нужно, полностью закрывать — нет. Если военный состав пустят через Дубровку, он попадёт в узел тогда, когда первые два уже займут маневровые возможности. Достаточно одной неисправности стрелки, одного ложного сообщения о повреждении пути или небольшой диверсии на локомотиве, чтобы он не смог пройти дальше. Узел закупорится.

Кравцов нахмурился.

— И что? Затор. Неприятно. Но не Берёзовская.

— Именно поэтому опасно. Берёзовская должна была дать огонь и удобного виновного. Дубровка может дать сутки. Может быть, даже меньше. Двенадцать часов. Но на перегруженной линии двенадцать часов — это не задержка одного состава. Это цепная реакция. Составы начнут накапливаться с обеих сторон. Станции выше по линии будут держать вагоны. Локомотивы окажутся заняты не там, где нужны. Платформы не освободятся. Эвакуационные грузы встанут. Военные начнут требовать пропуска своих эшелонов вне очереди. Диспетчеры будут принимать решения в панике. Ошибки умножатся сами. И всё это будет выглядеть как обычный военный затор.