— Что значит?

— Ремонт числится срочным. Но бригада говорит, что повреждение не требует полного закрытия. Кто-то завысил риск соседней ветки, чтобы перенаправить военный груз через Дубровку.

Руднев закрыл глаза. Вот оно. Ещё один наклон. Не объявить Дубровку свободной напрямую. Сделать соседний путь опаснее на бумаге, и груз сам пойдёт туда, куда нужно.

— Значит, карта настоящая.

— Или достаточно близка к настоящей, чтобы использовать.

— Лапшин предупреждал.

— Возможно.

— А наблюдение поставили, чтобы понять, дошло ли предупреждение до меня.

— Да.

Они замолчали. В комнате без окон не было слышно Москвы, но Руднев представлял, как где-то далеко перестраивают графики, переводят стрелки, задерживают вагоны, ругаются диспетчеры, требуют объяснений начальники. Возможно, этой ночью ничего не случится. Возможно, Счетовод отменит удар, поняв, что схема раскрыта. Возможно, ударит по соседней тихой цели. Возможно, карта сама была способом заставить Москву изменить движение в нужную сторону. Но теперь раздел «Завтра» работал иначе, чем при Пахомовской. Не одной броской реакцией. Несколькими ограниченными проверками, полезными даже при ошибке. Развести стоянки. Проверить ветку. Усилить охрану. Смотреть соседние риски. Не собирать людей и грузы в одном месте. Не верить карте только потому, что хочется верить Лапшину.

— Павел Андреевич, — сказал Кравцов после паузы. — Думаете, он жив?

Руднев посмотрел на свои перевязанные руки.

— Хочу думать.

— Это не ответ.

— Поэтому и не отвечаю.

Кравцов кивнул. Встал, но у двери остановился.

— Правильно.

После его ухода Руднев лёг на койку, однако сон не пришёл. Он думал о Лапшине. О раненом человеке, который лежал в квартире у старого сада, писал при свете тусклой лампы, сжигал бумаги и, возможно, оставлял карту Дубровки, понимая, что за квартирой уже следят. Почему не уничтожил карту полностью? Не успел? Хотел, чтобы нашли? Знал, что Руднев придёт? Или специально предупреждал: если человек с перевязанными руками появится, значит, следствие дошло достаточно далеко, чтобы можно было двигать следующую фигуру?

Лапшин оставался живым вопросом. Не ответом. И, возможно, именно этим отличался от поддельного признания. Бумажная версия человека всегда слишком завершённая. В ней всё объяснено, всё связано, каждому дана роль, все сомнения убраны. Живой человек оставляет противоречия, недосказанность, ошибки, кровь, не до конца сгоревшие обрывки и карту, которой нельзя верить полностью.

Руднев повернулся на бок и почувствовал, как боль отзывается в рёбрах. За стенами Москва продолжала работать. Дубровку уже проверяли. Телефонный голос искали по внутренним линиям. Макаров сидел под охраной и, вероятно, впервые понимал, что взял деньги не за пустяковую слежку, а за участие в деле, масштаба которого не способен представить. В сводном отделе кто-то, возможно, уже заметил, что звонки фиксируют. Сурин мог бежать, молчать или пытаться исправить следующий документ. А настоящий Исправитель, если Лапшин прав, находился ещё ближе, чем Сурин.