Последнее звучало красиво только до тех пор, пока не выяснилось, кто именно будет отвечать перед фронтовыми и промышленными начальниками, если составы задержатся зря. Телефон на столе Ратникова звонил без остановки. Голоса в трубке были разные, но раздражение одинаковое. Один требовал письменное основание. Второй спрашивал, кто дал право переставлять приоритеты военного груза. Третий заявлял, что соседняя ветка действительно закрыта и попытка вернуть движение создаст угрозу аварии. Четвёртый напоминал: каждый час задержки оборудования — это сорванный запуск производства. Пятый почти кричал, что «аналитические игры» в Москве не должны ломать работу людей, которые отвечают за настоящие рельсы.

Руднев сидел у края стола и слушал. В прежней жизни Андрей Соколов мог бы легко возненавидеть этих голосов: начальники, цепляющиеся за полномочия, не желающие видеть угрозу, прикрывающие собственные решения. Но теперь он понимал сложнее. Они тоже имели основания. Движение действительно нельзя было менять по каждой тревоге. После Каменного нельзя было превращать раздел «Завтра» в новую форму произвола. Счетовод и рассчитывал на это противоречие: если Москва вмешается резко, линия начнёт сопротивляться; если не вмешается, затор созреет. Враг прятался внутри разумного недоверия не хуже, чем внутри спешки.

— Они правы в части, — сказал Руднев, когда Ратников положил трубку после очередного разговора.

— В какой?

— Мы вмешиваемся в движение по неполным данным. Для них это выглядит как самоуправство людей, которые не отвечают за последствия на месте.

— И что предлагаете? Отказаться?

— Нет. Дать им решение, которое можно объяснить без нашей версии. Не «изменить маршруты по требованию внутренней проверки», а провести техническую тренировку разведения потоков при возможном закрытии Дубровки. Узел перегружен объективно. Соседняя ветка требует повторного осмотра объективно. Скопление трёх составов рискованно даже без Счетовода. Можно оформить коррекцию как профилактику затора.

Ратников посмотрел внимательно.

— То есть не заставлять их поверить в нас.

— Да. Дать им основание, которое остаётся правильным без веры в нашу папку.

Кравцов стоял у окна и тихо усмехнулся.

— Павел Андреевич, вы скоро сами станете тем, кто пишет основания до подписи.

Руднев повернулся к нему.

— Именно поэтому надо бояться каждой формулировки.

— Боитесь?

— Да.

— Хорошо.

Виктор Сергеевич не улыбнулся, но снова взял трубку. На этот раз говорил иначе. Не ссылался на тайную угрозу. Не требовал отмены. Предлагал техническое разведение приёмных окон на перегруженном узле, независимую проверку соседней ветки, временную перестановку двух составов по промышленной линии и ограничение стоянки эшелона со специалистами. Он не просил верить. Он показывал, что мера полезна сама по себе. Сопротивление не исчезло, но стало слабее. Один начальник всё равно ругался. Другой потребовал зафиксировать, что не несёт ответственности за задержку. Третий согласился при условии, что военный груз не будет выведен из графика без отдельного подтверждения. Ратников принимал условия, где мог, и давил полномочиями, где требовалось. Москва не совершала красивого манёвра. Москва торговалась за каждый час, каждую подпись, каждую возможность не сломать линию спасением линии.