— Вы не знали, — сказал Руднев.
— Не оправдывайте.
— Я не оправдываю. Различаю.
Кравцов усмехнулся коротко.
— Вот. Теперь и вы за своё.
— Да. Потому что незнание не отменяет вреда. Но знание степени вины нужно не для милосердия только. Для дела. Если вы агент, вас надо брать как агента. Если вы использованный человек, через вас надо искать того, кто использовал. Если вы дурак, который открыл дверь, дверь надо закрыть, а вас наказать. Но если всех записать в агентов, мы перестанем понимать, как работает Счетовод.
— А если человек одновременно и дурак, и агент, и трус?
— Тогда будет сложнее.
— Очень московский ответ.
— Я учусь.
Они замолчали. Дым от папиросы тянулся к матовому стеклу под потолком, расплывался в слабом свете. В комнате без окон любое человеческое движение выглядело чуть более отчётливо, чем снаружи: рука Кравцова, коробок спичек, бинты на пальцах Руднева, нумерованный лист, папка Серова, зелёная линия карандаша на краю выписки. Здесь не было города, не было рельсов, не было составов, но именно здесь постепенно решалось, каким способом они будут смотреть на людей дальше.
— Знаете, что самое неприятное? — спросил Кравцов.
— Что?
— Грубая сила иногда работает.
— Знаю.
— Нет, вы сейчас скажете что-нибудь правильное про ограничения. Но я говорю не о теории. Иногда человек действительно врёт, пока его не прижмёшь. Иногда промедление убивает. Иногда агент сидит напротив, выглядит жалким и сложным, плачет о невесте, а потом выясняется, что он передал немцам десять маршрутов. Если всё время бояться стать Счетоводом, можно перестать делать работу.
— Я согласен.
Кравцов нахмурился, будто ожидал спора.
— Согласны?
— Да. Жёсткость нужна. Но жёсткость не должна подменять различие. Вы можете прижать Серова вопросами. Проверить каждое слово. Изолировать. Отстранить. Использовать контрольные варианты. Проверить Анну, Колесникова, записки, буфетную. Но если начнёте добиваться признания в измене только потому, что измена удобно объяснит Липовый, вы станете не следователем, а редактором чужой версии.
Кравцов долго смотрел на него.
— Редактором.
— Да. Тем, кто исправляет человека до подписи.
Семён Ильич поморщился, словно фраза ударила физически. Затем медленно затушил папиросу в кружке.
— Сволочь вы, Павел Андреевич.
— Возможно.
— Опять.
— Привычка.
Кравцов откинулся на спинку стула. На лице появилось усталое, почти болезненное выражение. Не доброта. Не мягкость. Скорее ощущение человека, который обнаружил: привычный инструмент всё ещё нужен, но держать его теперь тяжелее, потому что приходится каждый раз помнить, кого можно ударить им вместе с врагом.