— Хорошо, — сказал он. — Допустим. Разница есть. Виновный и удобный — не одно и то же.

— Не всегда.

— Не перебивайте. Я не стал добрее. И не собираюсь. Серова я бы всё равно держал под замком. За нарушение — отдельно. За молчание — отдельно. За окно — отдельно. Пусть пишет объяснения до тех пор, пока рука не отвалится.

— Согласен.

— Но закрывать на нём утечку рано.

— Да.

— Левченко проверять.

— Да.

— Чернова не брать сразу.

— Да.

— Сурина тоже.

— Пока да.

Кравцов скривился.

— Ненавижу это «пока». Раньше было проще. Видишь нить — тянешь. Видишь человека — давишь. Говорит — проверяешь. Не говорит — давишь сильнее.

— И иногда тянешь нить, привязанную к удобному мертвецу.

— Да.

Слово прозвучало коротко, но в нём было всё. Протокол Руднева. Фальшивое признание Лапшина. Готовое объяснение Орловой. Жданов, который давил из карьерного страха. Серов, который мог стать идеальным виновным из-за одной человеческой надежды. Счетовод строил не только диверсии. Он строил пути, по которым следствие само приходило к нужному человеку и принимало удобство за истину.

— Дело Руднева, — сказал Кравцов после паузы, и на секунду стало странно слышать, как он говорит о сидящем напротив человеке почти в третьем лице, — заставило меня увидеть одну неприятную вещь.

— Какую?

— Я слишком долго считал, что виновный — это тот, кого удаётся достаточно плотно объяснить. Рапорт, показания, след, мотив, признание. Всё сошлось — значит, бери. А теперь смотрю и думаю: иногда всё сходится потому, что кто-то заранее подложил нужные детали. Иногда человек не виновен, а просто удобен для конструкции.

Руднев чувствовал, как в нём поднимается не благодарность даже, а тяжёлое облегчение. Не потому, что Кравцов изменился полностью. Это было бы ложью и плохой литературой. Семён Ильич оставался собой. Он не откажется от давления. Не начнёт доверять каждому дрожащему свидетелю. Не станет жалеть людей только потому, что у них есть личная боль. Но впервые понял: грубая сила не нейтральна. Иногда она не вскрывает чужую ложь, а дописывает её.

— Это важно, — сказал Руднев.

— Не радуйтесь. Мне не нравится, что вы правы.

— Мне тоже.

— И ещё не решил, простил ли вам фразу про императора Павла.

— Это была проверочная гипербола.

— Вот за такие слова вас и хочется ударить.

Дверь открылась без стука. Вошёл Ратников. Он посмотрел сначала на Кравцова, затем на погашенную папиросу в кружке, потом на Руднева. По его лицу невозможно было понять, сколько он слышал. Возможно, всё. Возможно, только последнюю фразу. У Виктора Сергеевича была неприятная способность появляться именно тогда, когда разговор переставал быть служебно безопасным.