Руднев встал, снова сел за стол и дописал на копии приложения одну строку, уже не для доклада, а для себя:

«Различие дорого именно потому, что его приходится сохранять тогда, когда проще всего отказаться».

Он не стал зачёркивать. Пусть останется. Возможно, Ратников уберёт как философскую воду. Возможно, Гордеев перенесёт в приложение. Возможно, никто не увидит. Но мысль была важна. Не в мирное время, когда можно долго обсуждать тонкости в безопасной комнате. В войну. После пожара. После налёта. После смерти Нестерова. Когда перед тобой сидит дрожащий человек, скрывший нарушение, и всё внутри требует быстро назначить его причиной. Именно тогда различие имеет цену. И именно тогда оно нужно.

Через несколько часов дверь снова открылась. Кравцов вошёл тихо, поставил на стол кружку чая и два кусочка сахара.

— Гордеев не заметит? — спросил Руднев.

— Гордеев уже смирился с потерями по сахарной линии.

— Значит, конфликт исчерпан?

— Нет.

— Хорошо.

Кравцов посмотрел на копию, увидел последнюю строку и поморщился.

— Опять философия.

— Ратников тоже не любит.

— В этом мы с ним совпадаем.

Он сел, взял второй кусок сахара, но не положил в свою кружку, а оставил рядом.

— Левченко после первого разговора попросился домой. Сказал, жена больна.

— Отпустили?

— Под наблюдением. Пошёл не домой. Сначала сделал крюк через соседнюю улицу, потом вошёл в почтовое отделение. Попытался оставить конверт без адреса в ячейке до востребования. Взяли после выхода.

Руднев поставил кружку.

— Что в конверте?

— Короткая записка. Без фамилий. «Мальчик рассказал. Резерв вскрыт. Старший редактор под наблюдением. Папка уходит наверх ночью». И ещё условное обозначение.

— Какое?

— Точка, две черты и буква «З».

Руднев почувствовал холод.

— «Завтра»?

— Возможно. Гордеев сравнивает с блокнотом Лапшина. Левченко пока говорит, что нашёл конверт в кармане и хотел выбросить.

— Конечно.

— Теперь можно давить? — спросил Кравцов.

В голосе была сухая насмешка, но вопрос оставался настоящим.

Руднев подумал. Левченко уже не Серов. Он не просто произнёс полуфразу. Пытался передать наружу сведения о текущей проверке, Чернове и подъёме особой папки. Это сознательное действие. Но и здесь нельзя закрывать цепочку на первом лице. Нужно понять адресата, ячейку, условный знак, предыдущие передачи, связь с Черновым и Суриным. Жёсткость могла быть нужна. Но не ради красивого признания во всём.

— Можно изолировать, — сказал он. — Проверить контакты. Поднять предыдущие конверты. Дать ему понять, что записка у нас. Спрашивать по конкретным действиям. Но не кормить готовой версией. Не предлагать признать Берёзовскую, Лапшина и немецкую разведку сразу. Пусть сам покажет границы знания.