Следователь поставил на листе короткую пометку. Он не удивился. Для него в комнате ничего невозможного не произошло. Подследственный наконец ответил как положено.

— Должность?

Андрей почувствовал, как где-то под паникой включается более холодная часть сознания. Нельзя спрашивать, где он. Нельзя кричать. Нельзя говорить «я не Руднев». Нельзя произносить 2026 год, интернет, авария, жена, дети. Всё это в этой комнате будет не объяснением, а симптомом, а симптомы здесь, судя по столу и револьверу, лечили быстро. Он должен был отвечать тем, кем его считают, пока не поймёт, что происходит. Или хотя бы пока не останется живым ещё несколько минут.

— Младший... лейтенант, — выдавил он.

— Чего?

— Государственной безопасности.

— Вот видите, — сказал следователь почти ласково, и от этой ласковости Андрею стало холоднее. — Память возвращается. А то всё туман, провалы, потеря сознания. Некрасиво, Руднев. Особенно для сотрудника органов. Мы с вами, можно сказать, одной работы люди. Понимать должны, что время сейчас не для капризов.

Он сказал «одной работы» так, что это было не сближение, а удар. Руднев — теперь, видимо, именно так ему придётся думать о себе вслух, — попытался опустить взгляд к бумагам. Листы расплывались, строчки прыгали, но отдельные слова выхватывались из мутной массы, как ножи из воды: «измена Родине», «немецкая разведка», «эвакуационные мероприятия», «железнодорожные узлы», «вредительство», «диверсионная деятельность», «признал». Сердце ударило тяжело и редко. Не современный кабинет. Не реконструкторы. Не спектакль. Перед ним лежало дело человека, которому уже почти не требовалась жизнь.

Следователь перевернул один лист, подтянул к себе второй и постучал ногтем по строке.

— Повторим для порядка. Вы, Руднев Павел Андреевич, младший лейтенант государственной безопасности, с мая сорок первого года состояли в преступной связи с агентурой германской разведки, передавали сведения о маршрутах эвакуационных эшелонов, содействовали подготовке диверсий на железнодорожных узлах и пытались вовлечь в преступную деятельность работников отдела связи и снабжения. Признание дано вами добровольно, после разъяснения последствий. Подпись, правда, пока не поставили. Руки, видите ли, у вас заболели. Но это поправимо.

Сорок первый год. Слова дошли не сразу. Они сначала легли поверх боли, как ещё одна служебная формулировка, а потом вдруг провалились внутрь и взорвались там пустотой. Сорок первый. Он судорожно поискал взглядом дату. Газета лежала на краю стола, сложенная вчетверо, испачканная чаем. Число на верхней полосе было видно плохо, но достаточно: июль 1941-го. Андрей смотрел на эти цифры, и всё в нём затихло. Даже боль будто отодвинулась на шаг. Июль. Три недели после начала войны. Минск уже пал. Смоленск впереди или уже начинается. Немецкие танковые клинья идут так быстро, что штабы не успевают поверить картам. Впереди Киев, Вязьма, Москва, миллионы пленных, эвакуация заводов, паника, приказы, заградительные меры, героизм, хаос, кровь, которая в его времени была страницами книг и фотографиями в архивах, а здесь ещё текла не вся. Он знал это. Он знал слишком много. И это знание, мгновение назад казавшееся невозможным, вдруг стало не преимуществом, а прямой дорогой к стенке.