Следователь заметил его взгляд.

— Дата заинтересовала? — спросил он. — Или вспомнили наконец, на кого работаете?

Руднев поднял глаза. Нужно было говорить. Не много. Не то. Не современно. Не так, как говорил бы Андрей Соколов в споре, в переписке, в кабинете начальника, в комментариях к новостям. Здесь любое слово должно было иметь право на существование в 1941 году. Но как говорил Павел Руднев? Сухо? Упрямо? Резко? Чужая память молчала. Или он не умел её звать по заказу.

— Я не работал на немцев, — сказал он наконец.

Следователь вздохнул, как человек, которому вернули уже надоевшую бумагу без нужной подписи.

— Это мы слышали.

— Признание выбито.

— И это слышали.

— Тогда зачем спрашиваете?

Ответ вырвался слишком быстро. Следователь поднял глаза. В комнате стало тише. Руднев понял, что совершил первую ошибку. Может быть, прежний Павел мог позволить себе такую сухость. Может быть, именно за неё его и били. Но сейчас дерзость могла закончить всё раньше, чем он успеет понять правила игры.

Следователь медленно положил карандаш.

— Напомню, чтобы не забывали, — сказал он. — Меня зовут Семён Ильич Кравцов. Старший лейтенант государственной безопасности. И пока вы сидите на этом стуле, Павел Андреевич, спрашиваю здесь я. Не потому, что мне нравится ваш голос, а потому, что так устроен порядок. Порядок сейчас, как вы могли заметить, держится плохо. Немец прёт, тылы трясёт, эвакуация идёт через одно место, и если каждый младший лейтенант начнёт выбирать, когда ему отвечать, а когда умничать, мы тут далеко не уедем. Поэтому вы мне будете помогать. Либо как сотрудник, если вдруг вспомните, что вы ещё сотрудник. Либо как враг. Враги тоже помогают, когда перестают строить из себя камень.

Кравцов. Имя легло в память. Следователь не был случайным. Его надо было запомнить. Семён Ильич Кравцов. Человек, который может убить, но пока разговаривает. Это уже ресурс.

— Я отвечу, — сказал Руднев осторожнее. — Но не подпишу ложь.

Кравцов усмехнулся.

— Ложь? А схема участка у вас в комнате — тоже ложь? Листовки — ложь? Радиоприёмник — ложь? Свидетельство Лосева — ложь? Ваши встречи с Лапшиным — ложь? Исчезновение Лапшина после вашего ареста — тоже, конечно, совпадение?

Фамилии ударили одна за другой. Лосев. Лапшин. На Лосева чужая память отозвалась неприязнью и запахом дорогого табака. Кабинет, полированные ручки, мягкая чиновничья интонация: «Вы слишком молоды, Руднев, чтобы понимать эвакуацию как систему». Лапшин — другое. Очки, нервные пальцы, тихий голос, привычка не садиться спиной к двери. «Не смотрите на изменённое, Павел Андреевич. Смотрите на то, что оставили неизменным, хотя всё вокруг уже изменилось». Воспоминание вспыхнуло и исчезло, оставив за собой почти физическое ощущение: Лапшин был важен. Не обязательно чист. Не обязательно друг. Но важен.