— Для кого? — спросил Кравцов.

Ратников посмотрел на него.

— Вот это правильный вопрос. Если для Руднева — он опасный провокатор. Если для немецкой сети — перед нами многоходовая игра по внедрению источника в центр. Если для внутренней группы, прикрывающей провалы эвакуации, — Руднев стал ошибкой в их схеме. Если для нас — мы получили шанс вскрыть то, что иначе закрыли бы красивым расстрельным делом. Пока все четыре версии живы.

— И что вы предлагаете? — спросил капитан.

— Не верить ни одной до проверки.

Ратников снова повернулся к Рудневу.

— В том числе вам, Павел Андреевич. Особенно вам. Люди, которые слишком вовремя становятся полезными, часто оказываются либо подарком, либо миной. Подаркам в нашем деле верят только дети. Мины, по крайней мере, проверяют.

— Я не возражаю против проверки, — сказал Руднев.

— Возражают обычно позже. Когда понимают, что проверка касается не только слов, но и памяти, привычек, почерка, старых связей, каждого взгляда и каждой паузы.

На слове «память» Руднев почувствовал внутренний укол. Ратников ещё не знал, насколько опасно говорит. Или знал? Нет, не мог. Но этот человек явно принадлежал к тем, кто привык искать в человеке не только ложь, но и несоответствие самому себе. А Руднев был сплошным несоответствием. Андрей Соколов в теле Павла Руднева. Современная память за глазами младшего лейтенанта. Знание будущих катастроф, которое приходится выдавать за оперативную логику. Вспышки чужого прошлого, которые приходят запахами, фразами, болью. Если Ратников начнёт проверять слишком глубоко, он увидит не немецкого агента, а нечто гораздо более необъяснимое. И это может оказаться хуже.

— Мне сказали, вы любите слово «основание», — продолжил майор.

— Не люблю. Вынужден.

— Объясните.

— В каком виде?

— В таком, чтобы можно было доложить наверх, не упоминая чудес, головных травм, мистических прозрений и вашего желания остаться живым.

Кравцов негромко сказал:

— Он умеет ласково.

— Молчите, Семён Ильич, — не повышая голоса, произнёс Ратников. — Ваше участие в первичном протоколе Руднева тоже будет проверено. Пока вы полезны. Не путайте это с неприкосновенностью.

Кравцов сжал челюсть, но промолчал. Руднев отметил это. Ратников одним движением поставил на место даже Кравцова, который в местном здании казался тяжёлой силой. Центр действительно имел другой вес.

Майор подвинул к Рудневу чистый лист.

— Говорите. Коротко. Схема.

Руднев посмотрел на лист и вдруг почувствовал сопротивление. За последние двое суток он говорил, чтобы выжить: мельница, Берёзовская, Лосев, Дубровка, Орлова, Мещеряков, Лапшин. Теперь его просили не просто назвать новую точку, а сформулировать механизм. Сделать из ужаса мысль. Из мысли — доклад. Из доклада — бумагу, которая уйдёт наверх и там либо спасёт его, либо убьёт окончательно. Он не мог говорить слишком современно. Не мог сказать «информационная система», «управленческая уязвимость», «искажение данных», хотя именно эти слова просились из прежнего века. Нужно было найти язык 1941 года, язык сводок, справок, приказов, протоколов. Язык, который поймут и не сразу признают бредом.