Ответ пришёл поздно вечером. До этого Руднева снова вернули в его комнату с решёткой, дали миску супа, разрешили лечь, но заснуть он не смог. Кравцов сидел у стола, не уходя, будто его специально приставили сторожить не тело Руднева, а его возможные мысли. Он курил, читал какие-то выписки, иногда делал пометки. Разговоров почти не было. За дверью сменили конвоиров. В коридоре несколько раз пробегали люди. Один раз кто-то громко произнёс фамилию Мещерякова, потом голос оборвался. Где-то в здании печатали. Стук машинки стал для Руднева звуком судьбы: пока она стучит, кто-то ещё успевает что-то оформить раньше смерти.

Он лежал на койке и думал о словах Ратникова. Подарок или мина. Полезность как валюта. Проверка вместо доверия. Это было жестоко, но честно. В прежней жизни Андрей Соколов часто раздражался на цинизм людей, которые видели только расчёт. Здесь цинизм Ратникова был не позой, а способом не умереть от чужих красивых объяснений. Возможно, в этом времени иначе нельзя было. А возможно, именно поэтому это время так легко превращало людей в инструменты.

Ближе к ночи дверь открылась. Вошёл Ратников. Один. Даже Кравцов поднялся чуть быстрее, чем обычно.

— Ответ, — сказал майор.

Руднев сел. Сердце ударило болезненно. Кравцов погасил папиросу.

— Доклад принят. Материалы запрошены в центр. По линии Москвы дано распоряжение: пакет продолжить, круг лиц ограничить, сведения Руднева проверять только через подтверждаемые действия. Старый протокол не использовать до особого решения. Лосева держать живым. Лапшина искать. Орлову не арестовывать без дополнительного основания. Мещерякова отстранить от дела под предлогом служебной сверки, наблюдать. По Дубровке — полная проверка сто восемьдесят четвёртого состава.

Руднев выдохнул. Это был не приговор. Не оправдание. Не свобода. Но пока — жизнь.

— И отдельная резолюция, — продолжил Ратников.

Он достал маленький лист. Не дал его в руки, просто прочитал:

— «Источник использовать. Сведения проверять. Дело не разглашать».

Пауза.

— Кратко, — сказал Кравцов.

— Зато понятно, — ответил Ратников.

Руднев повторил про себя: использовать. Проверять. Не разглашать. Три слова, ставшие новым статусом. Его не реабилитировали, не поверили, не простили, не приняли в строй. Его решили использовать. Проверять каждое слово. Не разглашать само его существование как фактора. В этих трёх словах не было ничего человеческого, но они отодвигали стену дальше, чем любое сочувствие.

— Что теперь? — спросил Руднев.

Ратников убрал лист.

— Теперь вы будете жить настолько долго, насколько будут подтверждаться ваши сведения. Не больше и не меньше. Вам это может показаться жестоким. На самом деле это наилучший вариант из доступных.