— Я уже понял.

— Не думаю. Но поймёте.

Он повернулся к Кравцову.

— С этого момента Руднев находится под двойной охраной. К нему не допускаются сотрудники, не внесённые в список. Пищу и воду проверять. Все его записи нумеровать. Всё сказанное вне допроса тоже фиксировать, но без самодеятельности. Попытка вывести, допросить, перевести, лечить, оформить или уничтожить без моего или капитанского распоряжения — задерживать на месте, независимо от звания.

— Лечить тоже? — спросил Кравцов.

— Особенно лечить. Я видел слишком много здоровых покойников после полезных уколов.

Руднев почувствовал, как холод прошёл по спине. Он уже думал о пулях, протоколах, подставах, но не о воде, еде, лекарстве. Ратников подумал. Значит, опыт у него действительно был.

— Вы считаете, меня попытаются убрать? — спросил Руднев.

— Я считаю, что если вы действительно мешаете Счетоводу, вас попытаются либо убрать, либо испортить. Убить — грубо. Скомпрометировать — лучше. Сделать так, чтобы ваши следующие сведения выглядели ложью, — ещё лучше. Запомните это. Против вас будут работать не только пистолетом. Против вас будут работать бумагой.

Руднев почти усмехнулся.

— Это я уже начал понимать.

— Недостаточно. Вы всё ещё думаете как человек, которого едва не убили одним протоколом. Скоро поймёте, что протоколов может быть несколько, и каждый будет противоречить предыдущему так, чтобы виноватым оказались вы.

Сказав это, Ратников ушёл так же спокойно, как вошёл. Кравцов некоторое время стоял у стола. Потом сел, достал папиросу, но не прикурил.

— Использовать, проверять, не разглашать, — повторил он. — Поздравляю, Павел Андреевич. Вы теперь официально не человек, а служебная необходимость.

— А до этого я был кем?

— До этого вы были служебной проблемой.

— Рост налицо.

Кравцов всё-таки прикурил. Огонёк спички дрогнул в его пальцах.

— Спите. Завтра вас снова будут спрашивать. Много.

— А если не смогу?

— Сможете. Люди многое могут, когда альтернатива понятна.

Руднев лёг, но сон опять не пришёл сразу. Он смотрел в потолок и слушал, как Кравцов перелистывает материалы. В голове звучали три слова из резолюции, как тяжёлый метроном: использовать, проверить, не разглашать. В прежней жизни Андрей Соколов, возможно, счёл бы это чудовищным. Теперь он воспринимал эти слова почти как временный договор с судьбой. Да, его будут использовать. Да, ему не поверят. Да, его спрячут от мира. Но пока он нужен, он сможет говорить. Пока говорит, можно искать основания. Пока ищет основания, можно портить чужую сумму.

Он закрыл глаза. Перед ним снова возникли две жизни: квартира 2026 года, где телефон с непрочитанным сообщением, и кабинет 1941 года, где на пакете застыл сургуч. Между ними лежала особая папка, первая из многих, если он выживет. На её обложке пока не было слова «Завтра». Но Руднев уже понимал: всё, что он знает о будущем, отныне должно проходить через такие папки. Не как пророчество. Не как чудо. Не как исповедь попаданца. Как проверяемая служебная необходимость.