— Я помню, — сказал Руднев тихо.
Нина посмотрела на него иначе. Не как на явившегося из мёртвых, а как на человека, который вернул ей кусок настоящего разговора, не совпадающего с тем, что ей пытались вложить в протокол.
Мещеряков резко сказал:
— Прекратить. Подследственный воздействует на свидетеля. Это недопустимо.
Кравцов усмехнулся без веселья.
— Вы серьёзно сейчас про допустимость?
Капитан взял лист с готовым признанием и передал его вошедшему сотруднику.
— В пакет. Отдельно. С указанием, где и при каких обстоятельствах изъят. Мещерякова — под служебное ограничение. Не арест, пока. Но из здания без разрешения не выпускать. Все бумаги, подготовленные им по Рудневу, Лапшину и Орловой, изъять. Кабинет опечатать.
Мещеряков побледнел.
— Вы не имеете права.
— Имею достаточно, чтобы не дать вам дописать этот лист.
— Я буду жаловаться.
— Обязательно. Письменно. С регистрацией.
Эта последняя фраза была почти издевательством, и Мещеряков понял это. Его вывели не грубо, но плотно. Он не сопротивлялся, только на пороге обернулся и посмотрел на Руднева. В этом взгляде не было испуга Лосева, не было чиновничьей обиды. Там была другая вещь — холодная фиксация помехи. Руднев понял: Мещеряков теперь знает, что именно Руднев сломал ему схему с Орловой. И если раньше он был просто подследственным, которого надо закрыть, то теперь стал личным препятствием.
Когда дверь за Мещеряковым закрылась, в комнате будто стало больше воздуха, но ненадолго. Нина сидела неподвижно. Капитан подошёл к ней.
— Нина Сергеевна, сейчас вас переведут в другую комнату. Не в камеру. Под охрану. Вы будете давать объяснение по порядку регистрации пакетов. Без готовых формулировок. Понимаете?
— Да.
— Вы задержаны?
Она подняла глаза.
— Это вопрос ко мне?
— Да.
— Не знаю.
Капитан помолчал.
— Хороший ответ. Пока — нет. Но вы проходите по закрытой проверке. Самовольно уйти не сможете.
— Значит, задержана.
— Значит, жива и нужна как свидетель.
Она слегка усмехнулась, но улыбка вышла усталой.
— Здесь это, видимо, разные слова.
— Иногда.
Руднев сделал шаг вперёд, но Кравцов придержал его за локоть. Не грубо. Предупреждающе. Нина заметила это движение.
— Павел Андреевич, — сказала она. — Мне сказали, что вы признались.
— Я не подписал.
— Но признались?
Перед этим вопросом он не мог укрыться за формальностью. Да, он не подписал. Но под лампой, в боли, до пробуждения Андрея или на границе между прежним Павлом и новым, из него могли выбить слова, могли вложить фразы, могли заставить повторить то, что потом стало протоколом. Он не знал. И эта неизвестность была страшнее прямого отрицания.