Мещеряков замолчал на долю секунды. Эта доля была заметнее крика.

— Я действовал в пределах полномочий.

— Кто дал право оформлять объяснение без уведомления ответственного по пакету?

— Пакет ещё не оформлен как дело.

— А вы уже знали про пакет?

Мещеряков понял, что снова сказал лишнее. Лицо его стало жёстче.

— В здании все говорят.

Руднев почти услышал Лосева: «Слухи бегут быстрее людей». Одна и та же защита. Слишком удобная, слишком гладкая.

Нина Орлова всё это время молчала. Она сидела, сжав руки, и смотрела то на лист, то на Руднева. Наконец капитан обратился к ней:

— Нина Сергеевна, что вам сообщили перед началом беседы?

Она сглотнула. Голос у неё оказался ниже, чем Руднев помнил по вспышкам, и держался лучше, чем можно было ожидать.

— Мне сказали, что необходимо уточнить регистрацию пакетов по делу Руднева Павла Андреевича. Что Павел Андреевич признал передачу отдельных документов через меня, но следствие учитывает, что я могла не знать содержания. Сказали, если я подтвержу порядок прохождения, меня оформят как свидетеля.

— Кто сказал?

Она посмотрела на Мещерякова.

— Виктор Савельевич.

— Вам сказали, что Руднев признал?

— Да.

— А Лапшин?

— Сказали, что по Лапшину тоже есть материалы. Не знаю какие.

Руднев стоял у двери и чувствовал, как внутри поднимается холодная злость, уже знакомая по тайнику Лапшина. Всё повторялось. Готовая версия. Добрый выход. Подпиши, и будешь свидетелем. Не подпишешь — станешь участницей немецкой сети. Мещеряков не кричал, не бил, не пугал пистолетом. Он давал человеку спасительную дорожку, по которой тот сам приходил в клетку.

— Нина Сергеевна, — сказал Руднев.

Она снова посмотрела на него.

— Вы передавали мне пакеты по поручению Лапшина?

— Нет, — ответила она сразу. Потом, помедлив, добавила: — Не так. Я передавала служебные пакеты по регистрации. Иногда Михаил Григорьевич просил проверить номер, задержать отправку до подтверждения, не принимать без подписи. Но не тайно. Не как... не как агент.

— А мне?

Она опустила глаза.

— Вам я однажды передала копию регистрационной отметки. Вы просили проверить, когда был внесён номер на срочный протокол. Я сказала, что это опасно. Вы ответили, что опаснее — не знать, когда бумага родилась.

Память Павла вспыхнула сразу, болезненно ярко. Коридор отдела связи. Нина стоит у шкафа, держит тонкий лист. Павел говорит тихо: «Мне нужен не текст. Мне нужно время появления номера». Она отвечает: «Вы понимаете, что если это заметят, меня проведут как соучастницу?» Павел: «Понимаю». Она: «Тогда почему просите?» Павел молчит. Потом говорит: «Потому что если номер появился раньше события, это уже не протокол. Это заготовка». Нина долго смотрит на него, потом протягивает лист. «Вы слишком поздно начали бояться, Павел Андреевич». Память исчезла, оставив после себя стыд. Прежний Павел действительно втянул её в опасность. Возможно, вынужденно. Возможно, не имея другого пути. Но втянул.