У машинописного бюро их встретил молодой сотрудник, запыхавшийся, бледный.
— Товарищ старший лейтенант, её провели вниз. Сказали — по распоряжению следственной части. Я думал...
— Потом думать будешь, — отрезал Кравцов. — Кто вёл?
— Сотрудник внутренней связи. Фамилию не знаю. Документы показал мельком. С Орловой был вежлив. Она сама пошла.
— Куда вниз?
— В старое крыло. Там комната сверки.
Кравцов выругался и ускорился. Руднев почти не видел дороги. Коридоры сменялись лестницей, лестница — узким проходом с облупленными стенами. Воздух становился холоднее и сырее. Старое крыло здания отличалось от остальных частей не только запахом, но и звуком: здесь шаги отдавались глухо, будто стены были толще и слушали лучше. Рудневу вдруг стало почти физически ясно, почему Мещеряков выбрал это место. Сюда можно было привести человека не как в подвал, а как в служебную комнату. Не пугать заранее. Не называть задержанием. Посадить. Положить готовый лист. Сказать, что всё уже решено, осталось только уточнить. И если у человека хватит сил спросить номер регистрации, показать ему такую бумагу, что силы исчезнут.
У двери в конце коридора стоял сотрудник, которого Руднев не знал. Увидев Кравцова, он попытался вытянуться и одновременно загородить проход.
— Там идёт служебная беседа...
Кравцов ударил его не сильно, но точно — ладонью в грудь, отодвинув к стене.
— Уже закончилась.
Он распахнул дверь.
Комната была маленькая, низкая, с лампой под жёлтым абажуром, столом, тремя стульями и шкафом с регистрационными книгами. Всё выглядело не как допросная, а как служебное помещение, что делало сцену ещё страшнее. За столом сидел Виктор Савельевич Мещеряков. Руднев сразу понял, что это он, хотя память Павла до этой секунды давала лишь смутные черты: тяжёлые веки, аккуратные усики, ухоженные руки, голос без лишней силы, но с привычкой подталкивать человека к нужной фразе. Мещеряков был не похож на Кравцова. В нём не было прямого давления, табачной грубости, тяжёлого физического присутствия. Он выглядел почти интеллигентно: чистый ворот, ровный пробор, спокойные пальцы на листе. Именно такие люди, подумал Андрей, и составляют самые опасные протоколы, потому что не оставляют на бумаге следов насилия.
Нина Орлова сидела напротив. Лицо у неё было бледным, но не мёртвым. Руки сжаты на коленях. Волосы чуть растрепались, та самая прядь выбилась у виска. Она не плакала. Перед ней лежал лист. Руднев увидел машинописные строки, красную пометку вверху, место для подписи внизу. И даже не читая целиком, уже понял, что это такое.