— Она знала о полоске? — спросил Руднев.

— Не знаем.

— Как передавала папку?

Кравцов нахмурился.

— Что значит — как?

— Нервничала? Прятала? Смотрела по сторонам? Торопилась? Делала вид, что обычная работа?

Ратников посмотрел на него с едва заметным интересом.

— Наблюдатель пишет: «Вела себя обычно. Папку передала открыто. После недоступности внутреннего номера выглядела обеспокоенной, но не испуганной. При передаче пакета курьеру спросила, будет ли подтверждение получения». Это вам о чём говорит?

Руднев закрыл глаза. Нина за машинкой. Нина предупреждает: «Не берите протокол без номера». Нина смотрит на Павла в коридоре слишком долго и сразу отводит глаза. Нина говорит Лапшину? Или Лапшин говорит о ней: «Орлова не из тех, кто продаёт. Она из тех, кого заставляют быть мостом, не объяснив, что по нему пойдут». Эта фраза всплыла внезапно, почти целиком, и принесла вместе с собой запах машинописной ленты, горячего металла лампы, табачного дыма из соседнего кабинета.

— Лапшин считал её мостом, — сказал Руднев тихо.

— Что? — спросил Кравцов.

— Он говорил о ней. Не как об агенте. Как о человеке, через которого могут провести бумагу, потому что она привыкла делать работу правильно. «Мост, не знающий, кто по нему идёт». Или что-то близкое. Я не уверен в точной фразе.

Ратников взял карандаш.

— Мост. Хорошая формулировка. Опасная, но хорошая.

— Она спросила о подтверждении получения, — продолжил Руднев. — Сознательный агент после провала Берёзовской, Лосева и тайника Лапшина не стал бы так открыто передавать папку и интересоваться подтверждением. Или стал бы, если очень уверен в прикрытии. Но мне кажется, она пытается понять, почему обычная цепочка не работает. Ей дали действие, но не объяснили смысл.

— Вам кажется, — сухо сказал Ратников.

— Да. Поэтому проверять.

Кравцов усмехнулся.

— Научился.

— Быстро учат.

Дальше события пошли почти слишком спокойно, а потому тревожно. Орлову не трогали. За папиросной полоской работал шифровальщик. Позднюю правку по сто восемьдесят четвёртому составу подняли в журнале, но подпись курьера действительно оказалась нечитаемой, как будто человек специально вывел не фамилию, а след движения пера. Мещеряков после отстранения от дела Руднева не возмущался открыто, что само по себе было подозрительно: человек, уверенный в своём служебном праве, обычно шумит, когда его отодвигают. Он же сначала замолчал, потом запросил доступ к материалам Лосева под предлогом сверки первичных связей, получил отказ, затем отправил записку капитану с просьбой разрешить ему «уточняющую беседу с Орловой Н. С. как лицом, проходящим по линии служебной регистрации». Формулировка была гладкая, почти безупречная. В ней не было слова «допрос». Не было слова «задержание». Не было даже прямой связи с делом Руднева. Просто уточняющая беседа. Просто служебная регистрация. Просто ещё одна бумага, которая выглядела правильной.