Капитан спросил:
— То есть честный диспетчер, получив такую сводку, пустит состав?
— Да. И будет прав по бумаге. А если потом возникнет затор или уйдёт нужный человек, он будет виноват только в том, что поверил правильной сводке.
Ратников взял лист и долго смотрел на рукописную пометку.
— «Бумажное окно», — сказал он. — Оставим это для внутреннего разговора. В доклад так писать нельзя.
— Пишите «ложное основание для пропуска».
— Так лучше.
Они продолжали разбирать сводку. Ещё два узла, которые на первый взгляд не относились к Берёзовской и Дубровке, оказались связаны с задержками соседних составов. Один из этих составов вёз оборудование, которое Руднев не знал, но Андрей из будущего понимал: в первые месяцы войны каждая станочная группа могла иметь значение. Другой — специалистов и архивы проектного бюро. Ошибка в одном месте задерживала людей на другом. Задержка второго перегружала третий. Перегруз третьего делал налёт куда более разрушительным. Каждая строка по отдельности объяснялась войной, неразберихой, нехваткой вагонов, разрушением связи, спешкой, естественным хаосом отступления. Но вместе они складывались в странную цепочку: ущерб распределялся не случайно. Он словно накапливался там, где мог дать наибольший итог.
— Счетовод, — тихо произнёс Кравцов.
Ратников посмотрел на него.
— Не привыкайте к слову раньше доказательств.
— Поздно, — ответил Кравцов. — Оно само привыкает.
Руднев едва заметно усмехнулся, но тут же поморщился от боли в губе. Ратников этого не пропустил.
— Вам смешно?
— Нет. Просто Кравцов сказал почти как Лапшин.
— Это должно нас радовать?
— Это должно вас насторожить. Значит, мысль становится заразной.
Ратников сухо ответил:
— В Москве заразные мысли изолируют не хуже людей.
— Поэтому вы и приехали?
— В том числе.
К вечеру по сводке одиннадцатого июля был составлен первый внутренний разбор. Не доклад наверх — ещё нет. Ратников не позволял торопиться. Он требовал проверить, кто составил первичный вариант, кто внёс правки до регистрации, кто дал данные о Берёзовской как о безопасной после проверки перегона, кто подтвердил пригодность Дубровки, кто проставил позднюю отметку через отдел связи. Имя Нины Орловой всплывало как участницы прохождения, но не как автора. Имя Лосева — как источника нескольких уточнений. Жданов проходил через рапорт по Рудневу и через служебную жалобу на «дезорганизацию». Мещеряков — через протокол и попытку оформить Орлову. Но над ними всеми пока висел пустой прямоугольник: тот, кто свёл сводку в окончательный вид.
— Кто подписал? — спросил Руднев.