— Лапшина найдёте? — спросил он.

Капитан не стал обещать.

— Ищем.

— Лешина?

— Тоже. Часовщик исчез. Но его не нашли мёртвым, а это уже не худший вариант.

— Орлова?

— Под охраной. Ратников распорядился. К ней не допустят Мещерякова.

— Мещеряков?

— Отрезан от дела. Пока не арестован. Это может измениться быстрее, чем ему понравится.

Капитан уже собирался выйти, но Руднев остановил его:

— Товарищ капитан.

Тот обернулся.

— Если сводка от одиннадцатого июля — первый найденный источник, значит, Счетовод уже знает, что мы подошли близко. Он ударит не по сводке. Он ударит по тому, кто её принесёт или прочитает. Или по мне в дороге.

— Поэтому вас везут под усиленной охраной.

— Усиленная охрана тоже состоит из людей.

— Все люди проверены.

— Как я был проверен до протокола?

Капитан задержал взгляд. Потом сказал:

— Именно поэтому Ратников едет с вами.

— А вы ему доверяете?

— Нет. Но он слишком осторожен, чтобы быть удобным чужим инструментом. Иногда этого достаточно.

После ухода капитана Руднев остался один на несколько минут. Он подошёл к зеркалу. Лицо Павла Руднева стало ещё более чужим от дорожной подготовки: чистая гимнастёрка, новые бинты, смытая кровь, но синяки темнее, глаза глубже, кожа серее. Он выглядел не как оправданный и не как виновный. Он выглядел как человек, которого ещё не решили, как использовать. Андрей Соколов из 2026 года смотрел на это лицо и думал, что в прежней жизни боялся совсем других поездок: опоздать на вокзал, забыть документы, потерять билет, не ответить на звонок. Теперь его везли в Москву как живое приложение к особой папке, и в случае опасности свои должны были не спасать его любой ценой, а не дать взять.

Когда за ним пришли, в коридоре уже было темно. Свет горел не везде; здание жило режимом затемнения, и тени в углах казались плотнее обычного. Кравцов ждал у двери в шинели, с кобурой, с лицом человека, который принял решение и теперь злится на всё, что может помешать его исполнить. Ратников стоял чуть дальше, держал в руке кожаную папку. Два конвоира, один сотрудник с пакетом, ещё двое у лестницы. Слишком много людей для одного подследственного. Или слишком мало для того, что они везли.

— Готовы? — спросил Ратников.

— Нет.

— Хорошо. Готовые в дороге расслабляются.

Кравцов тихо сказал:

— Идите рядом со мной. Не геройствуйте. Не отставайте. Если станет плохо — скажете.

— А если не скажу?

— Упадёте. Я выругаюсь. Все потеряют время.

Руднев почти улыбнулся. Почти.

На дворе стояла тёмная июльская ночь. Воздух пах пылью, бензином, нагретым за день камнем и далёким дымом. У служебного выхода стояли две машины с прикрытыми фарами. Пакет с особой папкой положили не рядом с Рудневым, а в переднюю машину, к Ратникову. Самого Руднева посадили во вторую, между Кравцовым и конвоиром. Ещё один конвоир сел напротив. Дверца захлопнулась. Звук был короткий, окончательный. Машина тронулась.