Город за окнами был почти невидим. Только редкие силуэты домов, патрули, тёмные провалы улиц, иногда узкий луч фонаря, тут же прикрытый ладонью. Москва? Нет, ещё не Москва. Город, из которого они выезжали, местное управление, коридоры, тайник Лапшина, Орлова, Лосев — всё оставалось позади, но не отпускало. Руднев чувствовал в кармане сложенный лист капитана. Сводка НКПС от одиннадцатого июля. Проверить источник. Он повторял эти слова про себя как пароль, чтобы не раствориться в боли, усталости и тревоге.

Кравцов сидел рядом молча. Через несколько минут он сказал, не глядя:

— Не думайте о том, что сказал Ратников.

— О чём именно? Он много приятного сказал.

— Про захват.

— Поздно.

— Тогда думайте правильно. Если дойдёт до такого, значит, дела совсем плохи. До совсем плохого ещё надо дожить.

— Утешение в вашем стиле.

— Другого нет.

Машина повернула. Где-то впереди послышался далёкий гул железнодорожной станции: пар, металл, сцепки, голоса, свистки. Руднев закрыл глаза. Поезд. Москва. Центр. Особая папка. Он ехал туда, где его сведения будут проверять люди, привыкшие не удивляться ничему и уничтожать всё, что нельзя встроить в порядок. Он знал будущее, но теперь будущее само зависело от сводки одиннадцатого июля, от источника ложного основания, от бумажного окна в Дубровке, от женщины из отдела связи, от исчезнувшего Лапшина и от того, успеет ли он объяснить невозможное языком, которому поверят хотя бы до следующей проверки.

Когда машина остановилась у служебной платформы, Ратников вышел первым. Пакет с особой папкой держал другой сотрудник, но так, что было ясно: отвечает за него майор. Руднева вывели следом. Ноги на мгновение отказались держать, Кравцов подхватил его под локоть.

— Стоять можете?

— Могу.

— Тогда стойте. В Москве падать будете, если дадут разрешение.

На платформе было темно, но не тихо. Поезда жили даже ночью. Где-то двигались составы, глухо стучали буфера, паровоз выдыхал горячий пар, люди говорили вполголоса, стараясь не смотреть на группу с вооружённой охраной. Руднев увидел вдалеке эвакуационные вагоны, узлы, ящики, женщин, военных, детей, сидящих на чемоданах. И вдруг снова понял, почему всё это важно. Не потому, что он хочет выжить. Не только. А потому что каждая подделанная сводка, каждая ложная справка, каждый протокол, написанный раньше события, убивает не абстрактную страну, а вот этих людей, которые сидят в темноте и ждут отправки, не зная, что их жизнь может зависеть от одной цифры в бумаге, которую они никогда не увидят.

Служебный вагон стоял отдельно. Окна затемнены, у входа охрана. Перед посадкой Ратников ещё раз повернулся к сопровождающим: