— Со мной аккуратнее, Павел Андреевич. Вы пока не оправданный. Вы подозреваемый, который случайно сказал полезное.
— Не случайно, — прошептал Руднев.
Кравцов смотрел на него ещё секунду, потом нажал кнопку звонка.
— Развязать руки. Врача сюда. И капитана. Быстро.
Молодой сотрудник, кажется, тот самый, которому отдавали приказ, вошёл и стал возиться с узлами. Верёвки затянулись от крови и пота, пальцы у него дрожали, и это дрожание раздражало Кравцова.
— Не девку на танцы собираешь. Режь.
Верёвку разрезали ножом. Когда руки освободились, боль хлынула так резко, что Руднев едва не потерял сознание. Он положил ладони на стол перед собой и уставился на них. Чужие руки. Более широкие, чем у Андрея. Костяшки сбиты. Ногти короткие. На большом пальце старый шрам. Запястья распухшие, тёмные, с кровавыми полосами. Чужие руки, но боль в них была его. И это было главным доказательством, что спорить с реальностью поздно.
Кравцов взял лист протокола признания и медленно перевернул его чистой стороной вверх.
— Значит, так, Руднев. Старый разговор не окончен. Просто отложен. Сейчас вы будете писать всё, что знаете о Лапшине, Лосеве, Берёзовской и возможных связях в эвакуации. Если сведения подтвердятся дальше, вас передадут наверх. Если нет — вернёмся к признанию. Подпись, как видите, ещё не стоит. У вас редкий случай: протокол ждёт. Не заставляйте его ждать зря.
Руднев посмотрел на перевёрнутый лист. Протокол без подписи. Его смерть, задержанная на несколько часов. Бумага, которая ещё могла стать приговором или уликой чужой схемы. Он вдруг понял, что название этой новой жизни начинается именно отсюда: пока подпись не поставлена, история не закрыта.
Врач пришёл быстро, осмотрел его без лишних вопросов, смазал губу, потрогал рёбра, посветил в глаза, сказал о сотрясении, ушибах и необходимости покоя так, будто сам не верил, что в этом здании кому-то дадут покой. Руднев почти не слушал. Его взгляд упал на папку, оставшуюся открытой у края стола. Под протоколом виднелся список лиц, проходящих по делу: Лапшин Михаил Григорьевич, Лосев Аркадий Петрович, Орлова Нина Сергеевна, Жданов Николай Ильич, Мещеряков Виктор Савельевич. Фамилии были пока просто строками, но некоторые уже отзывались в памяти Павла. Орлова — женщина у машинки. Жданов — майор с неприятным голосом, говоривший, что Руднев дезорганизует эвакуацию. Мещеряков — нет, пусто. Или не пусто? Тяжёлые веки, аккуратные усики, чужая рука, подкладывающая лист?
Кравцов заметил его взгляд и прикрыл папку ладонью.
— Рано читаете чужие дела.