В комнату вошёл молодой сотрудник, худой, недоспавший, с красными глазами и лицом, которое ещё не успело окончательно стать служебным. Кравцов говорил быстро:
— Срочная связь с Берёзовской. Тихо поднять охрану складов, проверить пакгаузы, склад горючего, водокачку. Мельницу у реки проверить в первую очередь. Без шума, живыми брать всех, кто будет. Дом обходчика на северном перегоне тоже. Передать: если на станции есть хозяйственные грузы, ящики, бочки, солома, керосин — вскрывать немедленно. Состав не отправлять до особого распоряжения.
Молодой сотрудник вытянулся.
— Так точно.
— И ни слова в коридоре, что сказал Руднев. Ни слова. Понял?
— Так точно.
Дверь закрылась. Кравцов вернулся к столу и сел. Теперь между ними лежала не только папка с признанием, но и ожидание. Оно было почти осязаемым, как третий человек в комнате. Руднев хотел пить. В горле стояла сухая боль. Он посмотрел на стакан с чаем, потом отвёл взгляд. Просить было нельзя. Или можно? Прежний Павел попросил бы? Андрей попросил бы, если бы гордость не мешала. В эту секунду он понял, насколько трудно будет жить человеком, чьи привычки не знаешь.
— Если ошиблись, — сказал Кравцов, — лучше вам не приходить в сознание второй раз.
— Если ошибся, — ответил Руднев, — второго раза может и не быть.
Кравцов смотрел на него долго. Потом неожиданно взял стакан, понюхал, поморщился и отставил.
— Остынет — дам воды. Чай этот даже врагу жалко.
Эта почти человеческая фраза прозвучала так странно, что Руднев едва не рассмеялся, но смех сразу превратился бы в кашель и кровь. Он промолчал. За дверью ожило здание: побежали шаги, зазвонил телефон, кто-то резко спросил фамилию, кто-то выругался. Война, которая ещё минуту назад была датой на газете, теперь вошла в комнату через провода.
Ожидание растянулось. Кравцов курил одну папиросу за другой. Руднев сидел, пытаясь не потерять сознание. В тишине начали приходить новые обрывки чужой памяти. Павел Руднев стоит в коридоре перед кабинетом Лосева, держит папку с маршрутами. Лосев говорит: «Вы путаете подозрительность с бдительностью». Руднев отвечает: «Нет, товарищ Лосев. Я путаю ваши исправления с немецкой выгодой». Потом лицо Лапшина: «Нельзя так открыто. Они не простят не обвинение, а то, что вы назвали его при свидетелях». Женщина у машинки — тёмные волосы, усталые глаза, выбившаяся прядь у виска. Нина? Фамилия не всплыла, но лицо задержалось. Она тихо говорит: «Павел Андреевич, если вам передадут срочный протокол без номера, не берите его руками». Почему? Что это значило? Память оборвалась.