Телефон за спиной Кравцова зазвонил так резко, что Руднев дёрнулся. Следователь схватил трубку.

— Кравцов. Слушаю. Говори нормально. Где? На мельнице?.. Сколько?.. Радист жив? Документы? Повтори. Склад проверили? Пакгауз?.. Что нашли?.. Кто задержан у горючего? Фамилия? Ещё раз.

Он поднял глаза на Руднева. И по этому взгляду Андрей понял раньше, чем услышал слова: попал. Не просто в прошлое. Не просто в тело Павла Руднева. Он попал в свою первую проверку и не промахнулся.

— Всех отдельно, — сказал Кравцов в трубку. — Радиста живым. Документы не трогать до ответственного. Склад оцепить. Состав задержать. Нет, не «по возможности», а задержать. Понял? Доклад каждые десять минут.

Он положил трубку. Некоторое время молчал. Потом встал, подошёл к двери и коротко приказал:

— Воды.

Когда принесли стакан, Кравцов сам поднёс его к губам Руднева. Вода была тёплая, с железным привкусом, мутная, но Андрей пил её так, будто это была первая вода после целой жизни пустыни. Она текла по разбитой губе, по подбородку, за ворот, но он не мог остановиться. Кравцов отнял стакан раньше, чем хотелось.

— На мельнице взяли двоих, — сказал он. — Один радист. Второй с документами. В пакгаузе нашли ящик с взрывчаткой под хозяйственной маркировкой. У склада горючего — рабочий с запалами и керосином. Дом обходчика пустой, но печь тёплая. Группа ушла недавно.

Руднев закрыл глаза. На секунду пришло облегчение, но тут же сменилось ужасом. Он оказался прав. А значит, теперь его не убьют сразу. И именно поэтому всё станет гораздо сложнее.

— Откуда? — спросил Кравцов тихо. — Только не надо мне про сообразительность. Мельница, пакгауз, горючее, живыми брать. Откуда?

Вот он, второй вопрос. Первый был — как выжить. Второй — как объяснить выживание. Правда была невозможна. «Я из 2026 года, я читал о войне, я знаю, как действуют диверсанты, я помню будущее» — после такой правды его либо объявят сумасшедшим, либо спрячут глубже, чем любого немецкого агента. Нужно было строить ложь. Не красивую, не полную, а пригодную к наращиванию.

— Лапшин, — сказал он.

Кравцов замер.

— Что Лапшин?

— Он говорил о Берёзовской. Не всё. Обрывками. Я не понимал, что первая попытка подрыва будет отвлечением. После ареста... — Руднев кивнул на бумаги. — После ареста вы спрашивали меня не о том.

Кравцов подошёл ближе.

— Не о том?

Руднев приготовился к удару, но продолжил:

— Вы хотели закрыть меня как агента. А надо было искать тех, кто использовал меня как объяснение.

Удар всё-таки пришёл. Ладонью, не кулаком, по уже разбитой губе. В глазах вспыхнуло белое, рот снова наполнился кровью. Кравцов ударил почти без злости, как ставят отметку на слишком резкой фразе.