Поезд начал замедляться. Колёса стучали реже, вагон пошёл рывками. За занавешенным окном появились редкие огни. Станция или разъезд. Руднев не знал названия. Ратников заранее запретил называть остановки вслух, и теперь эта мера перестала казаться излишней. В коридоре зашевелились люди. Кто-то прошёл к тамбуру, послышался металлический лязг двери, приглушённые голоса. В купе стало теснее от ожидания. Конвоир у двери снял винтовку с плеча и поставил её так, чтобы можно было поднять одним движением.

Кравцов вдруг встал.

— Сидите.

— Куда вы?

— Курить, — сказал он.

— Врёте плохо.

— Учусь у вас.

Он вышел в коридор. Дверь оставил приоткрытой. Руднев видел только часть его спины и плечо конвоира. Голоса снаружи стали слышнее. Железнодорожник, тот самый, говорил кому-то вполголоса: «Третий путь свободен... вода... по распоряжению...» Дальше фразы терялись. Потом Руднев уловил другое: короткий свист. Не паровозный, не служебный. Человеческий. Две ноты. Пауза. Одна нота. Совсем тихо, почти случайно, как будто кто-то в темноте подал знак не голосом, а дыханием.

Кравцов тоже услышал. Руднев понял это по тому, как изменилось его плечо: оно стало неподвижным. Следующей секунды хватило бы, чтобы всё пошло иначе. Железнодорожник сделал шаг к тамбуру. Конвоир в коридоре повернул голову в сторону платформы. Снаружи кто-то ответил — не свистом, а металлическим стуком, будто ключом по поручню: два коротких, один длинный. Кравцов резко схватил железнодорожника за воротник и ударил его лицом в стену коридора. Не смертельно, но так, что тот захрипел и сполз на колено.

— Руки! — рявкнул Кравцов. — Руки вижу!

Почти одновременно снаружи раздался хлопок. Не громкий винтовочный выстрел, а короткий сухой звук, за которым в коридоре разлетелось стекло из маленького окна тамбура. Конвоир выругался, дёрнул дверь купе, захлопывая её, и навалился плечом. Второй выстрел ударил где-то по металлической обшивке вагона. Поезд ещё не остановился окончательно, но уже шёл медленно, и в щель под шторой Руднев увидел тёмную фигуру у платформенного столба. Потом ещё одну. Люди двигались не как случайные пассажиры, а как те, кто знает, где будет нужный вагон.

Кравцов в коридоре крикнул:

— Ратников! Сигнал! Платформа!

Из соседнего купе сразу ответили не словами, а движением. Двери открывались, кто-то бежал по коридору, зазвучали команды. Руднев остался в купе с конвоиром, который стоял у двери, повернувшись боком, закрывая его собой и одновременно держа винтовку готовой к выстрелу. Это было почти абсурдно: человек, которого ещё недавно могли расстрелять как предателя, теперь оказался объектом, который прикрывают телом. Но абсурд длился недолго. Следующий выстрел выбил щепку из дверной рамы. Конвоир даже не вздрогнул.