Когда они вернулись, Горохов чувствовал усталость, но он был доволен и стрельбами, да и прошедшим днём в целом. Он пошёл в свою малюсенькую комнатушку, а Жанна присела на стул и вежливо отводила от купающегося мужчины глаза. Андрей Николаевич чувствовал, что она немного расстроена. Скорее всего тем, что он завтра уезжает. Нет, он отдавал себе отчёт, что её настроение может быть таким, потому что завтра ей дадут другую, не такую важную работу. Он кое-как вытерся и прошёл к своей узкой кровати, уселся поудобнее под едва ощутимую струю кондиционера и сказал:
— К исследованию готов.
Женщина, чуть улыбнувшись, подсела к нему, придвинулась поближе и стала сначала гладить его по бедру и по животу, кажется, теперь женщина не очень торопилась начинать, в прошлый раз она была и смелее, и веселее, и энергичнее. И тогда он спросил:
— Жанна, а кем вы были, пока вам не поручили работать со мной?
— Я была лаборантом, — рассказывает ему его куратор. — Я занималась разделением белков, — её рука тем временем приближалась к нужному месту всё ближе. Но сама женщина была всё так же невесела, может быть, даже грустна.
— Интересная работа?
— Нет, не очень, — отвечает она, наконец принимаясь за дело. — Кропотливая, немного нудная.
— Жанна, — Горохов решает немного… взбодрить женщину.
— Что? — она глядит на него, а её рука тем временем добралась до нужного места и приступила к «исследованию».
— Снимай-ка свой комбинезон.
Куратор подняла на него немного удивлённые глаза, рукой по инерции продолжая «исследование»:
— Ну, это не этично, я же вам объясняла…
Но он уже всё решил для себя:
— Плевать мне на этику, я тебя хочу, снимай одежду, — и так как она сидит в явной нерешительности, он спихивает её с кровати и говорит весьма настойчиво:
— Ну, давай… Мы никому об этом не расскажем, это будет нашей с тобой тайной. Давай… Вставай, вставай, снимай с себя всё.
Она стоит у кровати, скидывает обувь и начинает расстёгивать пуговицы — и всё стесняется, что ли:
— Мне тогда помыться надо, — она наконец снимает комбинезон.
— Не надо, поздно уже, раньше нужно было мыться, а теперь уже некогда, иди сюда ко мне.
* * *
Утром она была поживее, ходила с ним ещё раз к Масе, пытались выпросить ещё патронов. Но к «Валу» начальница безопасности ему патронов не дала.
— У меня всего два ящика осталось, — сказала Мася как отрезала. А потом поинтересовалась: — Ты, что, собираешься винтовку мою и пистолет забрать?
— Да, — отвечает Андрей Николаевич и показывает ей на свой рюкзак. — А это я хочу оставить у вас.
Там, в рюкзаке, его револьвер с кобурой, очки «Спектор», отличный респиратор с встроенным компрессором, в котором можно бегать, и ещё всякие дорогие и хорошие вещи, в том числе компас, аккумуляторы, часы, рации, прицел, удобная и лёгкая фляга и даже его обрез… Всё это, включая хороший рюкзак, он решает оставить здесь. У этого нового Горохова, с новой кожей и новыми глазами, не должно быть ничего, что могло как-то увязать его с тем старым Гороховым, который когда-то служил в Трибунале. И он говорит: