Боль вполне себе ощутимая, бывший оперуполномоченный даже припадает на каждом шаге и не понимает, как он шёл всю ночь, не ощущая этой боли. Потом его укладывают на мягкий пол и раздевают, какая-то женщина руководит этим процессом.
— Всё это забирай, постирай…
— Клещей нет? — спрашивает другой женский голос.
— Вроде нет. Неси воду — потом ещё раз осмотрим.
И когда Андрей Николаевич остаётся совсем без одежды, его начинает бить озноб. Странное чувство. Кондиционер, конечно, работает. Но всё равно, так быть не должно. А тут его ещё начали обтирать мокрой тряпкой.
— Трясёт его… Он горит.
— За бабкой Кристиной послали?
— Да. А пока принеси ему настой жёлтой травы. И мазь в глаза положим.
— Настой заварю сейчас.
Он чувствует, как его накрывают какой-то лёгкой материей, и после проваливается в сон… Или в забытьё.
* * *
— М-м-м-м-м… — кто-то размеренно мычит прямо рядом с ним. — М-м-м-м-м-м…
К его лицу прикасаются, по щеке, заросшей щетиной, проводят не очень-то мягкой рукой:
— Слышишь меня? — это голос немолодой женщины. И теперь рука прикасается к его лбу. Возможно, это и есть бабка Кристина, о которой он уже пару раз слышал. Но в палатке есть ещё кто-то, может даже не один.
А ещё он чувствует запах дыма. Так пахнут цветы колючки перед тем, как превращаются в пух. И этот дым… Он совсем рядом, кажется, над его лицом.
— Да… — вместо слов сипение. Горохову приходится откашляться, прежде чем он может произнести уже членораздельно. — Да.
— У тебя грибок, да? Ты кашлял кровью, — говорит женщина. — А ран на теле я не нашла.
— Да. Грибок… — отвечает Андрей Николаевич. — Там у меня в одежде была баночка с таблетками… Мне нужно выпить одну.
— Хорошо, сейчас… Река, дай-ка вон…
Она не отходит, но он слышит, как кто-то берёт баночку и потряхивает её — таблетки гремят, а старая женщина спрашивает: — А что у тебя с глазами?
— Я ничего не вижу, — отвечает бывший оперуполномоченный. Он и вправду видит перед собой что-то серое, с едва различимыми оттенками и контурами. — А что там с ними?
Женщина склоняется над ним, и он слышит, как позвякивает её монисто.
— Как будто солнцем выжжены, — говорит женщина. — Знаешь, что такое солнечная слепота?
— Это у детей бывает, — вспоминает Горохов.
— Да. Только у тебя в десять раз сильнее. Я принесла мазь, попробую, вдруг поможет, хоть немного… — она молчит несколько секунд, — только думаю, что ты уже не будешь видеть как прежде, у тебя зрачки стали мутные.
«Зрачки стали мутные!».
Что он может ей на это ответить? Горохов молчит.
— Так что случилось с твоими глазами? — не отстаёт она.