Когда с приёмом пищи было закончено, Река принесла таз с тряпкой и стала его тщательно вымывать — и вдруг остановилась… А потом спросила:
— Ты забрал сыновей Самары, где они теперь?
— Они с моей женой, — чуть подумав, ответил бывший оперуполномоченный.
— Жена твоя… одна осталась в городе? — не то чтобы она говорила это с упрёком, но что-то вроде сомнения или беспокойства в её тоне, конечно, было. Но волновалась она не за его жену.
— Одна, она беременна. Парни ей помогут, пока меня не будет, — объясняет ей Горохов.
— Одной без куреня и без мужа плохо… — для степняков это было равносильно смерти. — Есть у неё кто ещё? Братья, сёстры?
— Нет, — коротко отвечает Андрей Николаевич.
— Э-э-э… — с сожалением тянет Река. — А если ты… — она снова принялась его мыть, — если ты не вернёшься к ним? Кто её возьмёт с тремя детьми? В городе вдовы с детьми, говорят, никому не нужны.
— Она красивая. Найдёт кого-нибудь… — отвечает ей Андрей Николаевич. — А ещё я ей оставил много денег. Ей не нужно будет работать до старости. А парни — они толковые… Вырастут — не пропадут.
Больше ни о чём она его не спрашивала, доделала своё дело и после дала целую чашку противного отвара жёлтой травы. Горохов выпил его не без усилия. А потом быстро уснул.
* * *
— Инженер⁈ Спишь-не спишь? — это был шепелявый. Он заглянул в палатку, но не вошёл, присел у входа. Сидит курит. Запах дыма дешёвого табака сразу напомнил Андрею Николаевичу, что он не курил уже очень давно.
— Не сплю, — отвечает бывший оперуполномоченный, а сам прислушивается к своим ощущениям. И ему кажется, если не делать резких движений, то и сильной боли уже нет. Даже глаза уже ломит не так, как день назад.
— Бабка Кристина сказала, что ты уже получше.
«Получше?».
Он открывает глаза и едва различает контуры человека, с которым разговаривает. По сути, глаз у него больше нет. И руки… А так — да, кажется, ему стало полегче. Но скулить перед казаком он не собирается.
— Мне уже лучше. А как тебя звать? Я помню твой голос, а имени не помню, — говорит Горохов и проводит рукой по заросшему щетиной лицу. Мышцы в руке сразу отдают болью. Ещё и дельта над ключицей побаливает.
— Так, конечно, ты меня помнить должен, Еремей я, — отвечает ему казак, выпуская дым.
— Еремей, — повторяет Горохов. И теперь понимает, почему его собеседник шепелявит. Он давно не молод. Скорее всего, у старика губы зарастают желваками проказы.
— Ага… Хорошо тогда, — продолжает шепелявый. — Я пришёл сказать, что Пистолет с молодыми ездил смотреть твой грузовик. Привёз кучу всего хорошего. Да… Много привезли вещей. И сказали, что грузовик тоже хороший.