— Может, найду…
— Найдёшь, — уверенно произносит она, — раз ты отдаёшь нам целый грузовик со всякими дорогими вещами, значит, у тебя есть ещё больше. Ты ведь мог его нам не отдавать, Пистолет говорит, что ты грузовик хорошо спрятал, его никто бы не нашёл до самых дождей. Но ты отдал…
— К чему ты клонишь? — не понимал Андрей Николаевич.
— К тому, — она делает несколько затяжек, и он чувствует, что их обоих окутывает облако табачного дыма, — чтобы ты не грустил, ты хороший человек, честный, хотя и опасный, мы тебя не бросим.
Он знал об этом, он на это надеялся ещё там, у блока пришлых, когда только приходил в себя после того, как Оглы помог ему сесть в грузовик.
— А глаза ты себе сделаешь новые, — продолжает Кристина и потом заканчивает: — Я позову Реку и сниму повязку с твоей культи, а то Река говорит, что она у тебя уже воняет, боюсь, как бы не загнила, как бы жар не начался… — его лба снова касается грубая рука старухи, — а жар нам сейчас совсем не нужен.
Насчёт повязки решение старухи было правильным: биогель, конечно, схватил и запечатал сосуды и всю рану в общем, но контролировать восстановление тканей он не мог. Новая кожа нарастала неравномерно, мышцы, связки и кость всё ещё торчали из руки. После того как Река покормила его, пришёл один молодой парень и ещё одна женщина. Ему сделали укол в плечо над обрубком, а когда всё плечо перестало что-то чувствовать, начали спиливать лишнюю кость, потом натянули кожу на культю, зашили её. При этом он не спал и не терял сознания, он слышал их разговоры и чувствовал прикосновения, но боли бывший оперуполномоченный не испытывал. После операции ему сделали ещё один укол и снова принесли целую чашку отвара жёлтой травы.
* * *
Река его омыла, сделала укол — старуха прописала ему антибиотики — и прежде чем выйти из палатки за едой, сказала:
— Атаман спрашивал меня, когда можно с тобой поговорить, я сказала, что после еды… Будешь говорить с ним?
— Да, — честно говоря, Андрей Николаевич уже и сам подумывал об этом. Разлёживаться тут дальше он не хотел, а после обработки культи он стал вставать и даже выходить по нужде, выход из палатки он мог ещё различать. В принципе, чувствовал он себя уже получше, даже глаза у него почти не болели, видно, болеть там уже было нечему, ну а головная боль и не проходившие приступы тошноты — так к этому он уже стал привыкать. — Позови его, только дай мне одеться… Хотя бы штаны.
— Они тут, — женщина вернулась и положила перед ним стопку его одежды, — вот… Помочь тебе?
— Нет, — он нащупал своё галифе и не без усилий надел его. Этого хватило; рубаху надевать не стал — последнее время грудь, живот и спина у него чесались, и он боялся, что ткань будет вызывать лишнее раздражение.