– Леня будет настаивать на ГКБ, Иосиф тоже будет выбирать из тех врачей, кого знает… То есть мы пойдем по второму кругу и снова потеряем время… Может, к Алику обратиться? В Париж поехать? – вслух подумала Алена. – Хотя денег у нас почти не осталось… На оплату операции уж точно…
Накопленные за жизнь деньги ухнули у всех в реформу. В одночасье, вернее, в три дня – столько времени было отведено на обмен крупных купюр – пятидесяти- и сторублевых – по всей стране. Сказали, крупные просто-напросто отменят. Крещенские и глазом не успели моргнуть, как нажитые сбережения превратились в прах. Собственно, это произошло у всех без исключения: о замене банкнот сообщили по телевидению ровно в девять часов вечера по Москве. Время, когда все магазины, почта и всякое такое было уже закрыто.
Раньше всех позвонила Валентина. Кто-то из ее старых друзей с завода, которые жили теперь на Дальнем Востоке, позвонили и предупредили ее о надвигающейся конфискации. Так и сказали – никакая не реформа, а конфискация. Она быстренько позвонила Крещенским, а сама, пока никто еще ничего не начал подозревать, помчалась разменивать крупные купюры – а у нее все-таки что-то скоплено было, – в кассы метро и на вокзал. В метро разменяла две бумажки по пятьдесят, а на вокзале купила четыре целых купе на поезд «Москва – Владивосток», восемнадцать мест на поезд «Москва – Биробиджан» и полвагона самых дорогих мест в Анапу. Билетов было полно – январь, никто никуда не уезжал. Скупив все что можно, она после окончания обмена спокойно сдала все эти ненужные билеты и получила возврат уже новыми деньгами. «Голь на выдумки хитра», – похвасталась она. Крещенским заниматься спасением нажитого было уже поздно, да и денег накопилось намного больше, чем у Валентины на два вагона билетов. В общем, на жизнь своих мелких денег почти не осталось, стали задумываться о том, чтобы сдать новую огромную квартиру на Горького и переехать на любимую дачу. Но об этом только грезилось, а пока на повестке дня стоял самый главный вопрос – об операции.
С Аликом Русковичем Крещенские были знакомы с давних времен, еще с 1968 года, когда впервые увиделись с ним на Каннском кинофестивале, на Лазурном берегу во Франции. После очередных показов кинофильмов они вернулись в отель «Карлтон» и решили пойти поужинать в шикарный гостиничный ресторан. Ужины для членов жюри были оплачены, но нередко уже на еду не хватало сил, да и денег тоже – за супругу никто не платил, и Роберт так, чтоб никто ничего не заметил, делил свою порцию пополам. Но замечали. Официанты фыркали и презрительно посматривали. Стыдно было, конечно, но денег брать было неоткуда, суточные – копейки. Но тут на сэкономленные решили пойти шикануть, тем более не одни, а со знакомым из жюри, режиссером Николаем Озеровским. Сидели болтали за скромным салатиком, как вдруг услышали, как огромный зал с мраморными колоннами заполнился возгласами: «Алик!», «Рускович!». По ряду между столиками шел очень изысканный мужчина небольшого роста, в очках, с мудрыми, но грустными еврейскими глазами. Он двигался по залу, раскланиваясь со знакомыми, и видно было, что кого-то искал взглядом.