– Не волнуйтесь, все нормально, уже просыпается… Но лучше б вы в Курган ко мне прилетели, ей-богу… Здесь просто невозможно оперировать… Просто какое-то вредительство. – Вид у него был усталый, даже опустошенный, словно он только что закончил марафон и пришел последний. – Все поставил как мог, сложно, конечно, осколки уже неправильно срослись, но ничего, справились. Сказали, что в операционной не работает рентген, так нам два раза пришлось на первый этаж ездить в их кабинет в поликлинику, вы видели! И ладно бы просто ездить, так еще и ждать в очереди! Это когда человек под наркозом и каждая минута дорога! Да и ездить туда-сюда с открытой раной тоже, знаете ли… Обязательно напишу докладную, так просто это не оставлю! Такое безобразие… Никогда не встречал подобного отношения…

Елиазаров был на самом деле взбешен, хоть бешенство это было тихим и усталым, голос не поднимал, но чувствовалось, что он еле сдерживается.

– Ладно, Роберт Иванович, не волнуйтесь, – произнес врач с какой-то ложной бодростью, – давайте посмотрим несколько дней, как оно все пойдет, и будем дальше решать про реабилитацию. Но об этом позже.

Дальше все пошло неважно. Рука, заключенная в клетку из металлических прутьев, нестерпимо ныла и болела круглые сутки, локоть распух и покраснел. Антибиотики не помогали, пришлось снова вскрывать. Самодовольный главный врач, этот эталонный мерзавец, который устроил чехарду с якобы неработающим рентгеном в операционной, зашел как-то через пару дней со своей подобострастной свитой в палату к Крещенским и, ухмыльнувшись, на голубом глазу, очень посочувствовал Роберту, что приехавшее светило-то оказался не так светел, как о нем ходит молва.

– Такие осложнения, это же надо, Роберт Иванович, такие осложнения… – удушливо сказал он и посмотрел на Алену цепкими злыми глазками. Роберт тогда по-особому на него взглянул и тихо, но очень внятно произнес:

– Пусть врач вы главный и большой, но человек вы очень маленький, микроскопический. Говно человек.

Рука долго не заживала, ноге еще предстояло срастись. Алена уже лежала дома, лицом к стенке, и двигаться особо не собиралась. Настроение у нее теперь было вечно пасмурным, душа покрылась плесенью, и она ушла в себя, решив, что ждать от жизни теперь нечего. Необъяснимая тревога на дне ее глаз выдавала вечный страх за то, что ждет ее через месяц, через год… Потом… Это «потом» не давало ей дышать полной грудью, и стоило только ей задуматься о будущем, лежачее сердце ее начинало колотиться, словно она пробежала марафон, и увеличивалось, разрастаясь до таких размеров, что пульсировало в самой голове. Этот страх не давал ей дышать, сковывал и замораживал ее, отвернутую от жизни и глядящую только в стенку.