– Взнос? – не поняла растерявшаяся Катя. Она собиралась, конечно же, перед отъездом дать денег, но такая слишком уж открытая просьба ее немного сбила.
– Я-я, у нас положено – каффе, тее, цукер, бонбонс для доктор. Найн алькоголь, найн сигареттен. Я скажу, что кауфен, купить, это есть взнос, – объяснил врач.
Катя поняла, что пока мама лежит в больнице, ей предстоит поддерживать сытую и сладкую жизнь в ординаторской, и с этой миссией с радостью согласилась. Каждый день названивала домой узнать, как там Лешка, но сеструха хвасталась, как она гуляет с ним около школы и какой производит на всех фурор:
– Представляешь, сначала классная увидела меня с Алешкой у школы, выскочила, глаза на лбу, лицо красное, говорит: «Крещенская, быстрей отсюда, вот увидит директриса и все, пиши пропало!» Только она скрылась, выходит сама директриса, хватает меня за руку, укатывает коляску подальше от входа и шипит мне на ухо: «Крещенская, ты в своем уме? Сейчас классная руководительница увидит тебя с коляской и все, твоя песенка спета!»
Настроение у Алены поначалу казалось вполне бодрым, она жила пока теми силами, которые были в ней до падения, в прошлой жизни, шутила, много говорила на непонятном языке даже с соседками по палате, улыбалась. Но вскоре, осознав свою полную беспомощность и бесперспективность, она впала в тихую панику и начала расклеиваться на глазах. Ее ничего не радовало, ни цветочки, купленные Катей по дороге в больницу, ни редкий, выхваченный между фильмами приход Роберта, ни письмо от Лидки и Лиски, ни-че-го. Глаза у нее потемнели, свет в них подзатух, на вопросы она, если и отвечала, то скупо, почти односложно.
Кинофестиваль уже закончился, и остро встал вопрос об отъезде, деньги были государственные, и их приходилось экономить. Свои кровно заработанные доллары – их стыдливо называли «чеки» – за выступления или издание книг за границей отправлялись мимо адресата прямо во Внешторгбанк. Командировочным выдавались суточные и какие-то копейки на мелкие, можно сказать мельчайшие, расходы, несмотря на то что личный счет в московском банке вроде как и существовал, но пользоваться им было нельзя. Поэтому продлить лечение в больнице за свой счет не представлялось возможным. Алена ненадолго оживилась, решив, что выписка и возвращение домой хоть как-то изменят ее жизнь, что дома и стены лечат, но нет, из аэропорта – опять больница. И перевозили ее тяжело, лежачую, на жестких металлических носилках, которые примотали к ряду из трех самолетных кресел, чтоб она снова не сковырнулась во время тряски или посадки.