Квартира, где шла распродажа, была старая, с высоченными потолками и массивной лепниной. Профессорская. Это было понятно без объяснения, вроде как существовал такой статус у квартиры – профессорская: когда-то тут висели портреты, оставившие теперь выцветшие следы на обоях, лежали мягкие персидские ковры, по стенам стояли монументальные книжные шкафы с сотнями томов в кожаных переплетах, тяжелые бронзовые люстры, было много нижнего света, льющегося из антикварных торшеров, портьеры, гардины, занавеси… И мебель… Мебель – это лицо профессорской квартиры. У профессоров (по Катиному опыту) мебель была в основном мощная, дубовая, резная, вся из себя такая основательная и непоколебимая, незыблемо стоящая еще со времен дедов и прадедов и прожившая бы в семье еще не одно поколение. Из той профессорской красоты не осталось здесь почти ничего. Хозяин бывшего богатства, нажитого непосильным умственным трудом, готовился к скорому отъезду, с прискорбием наблюдая, как терзают его гнездо. Алена с Катей уже с порога почувствовали себя очень неловко, словно оказались причастными к причине профессорского краха. Но на неловкость времени не дали, сразу повели к буфету, в просторную столовую.

Гости на домашнем концерте. Практически вповалку

Буфет был хорош, что и говорить. Темно-мореный, двухэтажный, с резными дверцами и вместительными квартирами для посуды. Всякое разнообразие он хранил когда-то, но сейчас стоял опустошенный, с газетными обрывками на полках и связками бечевки вместо посуды. Но все равно выглядел гордо и величественно, приковывая к себе взгляд и поражая великолепием.

Алена провела рукой по мощной пыльной столешнице:

– Ничего, не расстраивайся, у нас тебе тоже будет хорошо, – успокоила она буфет.

Доставили все в Москву не так скоро, как хотелось бы. Буфет в семье очень ждали, посуда в коробках загромождала проход в столовую, пылилась, мешала и жалобно позвякивала, когда об ящики спотыкались. И тут наконец он приехал! Ни в какой лифт, конечно же, не вместился, и его аккуратно препарировали – разобрали на мелкие части и втащили по лестнице на четвертый этаж. Потом долго и тщательно собирали, следили за каждым винтиком, за каждой полочкой, за каждой частью тела.

В столовой этот гигант встал как влитой, распахнув свои дверцы для внушительного сервиза. Теперь грех было бы жаловаться на неудобства хранения

посуды – в буфет прекрасно уместился почти весь кузнецовский сервиз Крещенских, громадный, из миллиона предметов, хоть порой совершенно ненужных, в виде причудливых заковыристых супниц с мудреными крышками и высоко торчащими ручками. Супницы толпились на нижнем этаже и почти никого больше к себе не пускали, слишком уж пузатые и громоздкие были. Да и в чем вообще заключалась надобность супниц с современной точки зрения, понять было трудно. Раньше, когда обед считался чем-то сакральным, когда к столу собиралась вся семья от мала до велика, – одно дело. Торжественно вынести огромную супницу с горячим борщиком, прикрытым крышкой, чтоб ни на градус не остыл, поставить посреди стола с гордо торчащим половником и ждать своей очереди, когда в тарелку плеснут свекольного волшебства.