— В другую структуру. Хорошее предложение. Я не могу назвать, пока не подписано, у них так принято.

Это была наполовину правда, и поэтому прозвучало гладко. Полу-правда всегда звучит глаже, чем чистая ложь. Я это умею. Я этим живу.

Полина смотрела на меня долго.

— Соня. Я тебя год с лишним знаю. Ты не уходишь за деньгами. Тебе деньги вообще не интересны — ты единственный человек в этом здании, который ни разу не пришёл ко мне просить прибавку, хотя я тебе её и так выбивала. Ты уходишь не за деньгами.

— Полина…

— Тебя кто-то перекупил под конкретную задачу. И ты мне не говоришь под какую. — Она прищурилась. — И ты не смотришь мне в глаза, а ты всегда смотришь, ты вообще жуткий человек по части смотреть в глаза.

Я заставила себя поднять взгляд.

Это было хуже, чем не смотреть.

Я тогда чуть не сказала ей.

Это правда. Впервые за десять лет я стояла перед человеком и чувствовала, как у меня внутри что-то тянет произнести вслух всё: про папу, про фирму, про год, в который он всё потерял, про имя Сторожев, которое я ношу в себе как осколок. Полина бы поняла. Полина бы, наверное, даже помогла — она из тех, кто помогает, не спрашивая цену.

И именно поэтому я не сказала.

Потому что если я скажу Полине — я её втяну. А Полина замужем за Артёмом, а Артём — один из тех троих, кто в две тысячи пятнадцатом подписал бумаги, по которым моего папу сделали крайним. Я не могу прийти к жене одного из них и сказать: «Твой муж помог убить моего отца, помоги мне с этим разобраться».

Это не её счёт. Это мой.

Я свои счета не перекладываю. Это у меня тоже от папы — он ни разу в жизни ни на кого ничего не переложил. За что и поплатился.

— Я не могу рассказать, — сказала я. — Прости. Это не про тебя. Ты единственное хорошее, что со мной тут случилось.

Полина моргнула. Я первый раз увидела, как у неё блестят глаза.

— Это звучит как прощание, Соня. Не как «увольнение». Как будто ты не работу меняешь, а уезжаешь куда-то, откуда не возвращаются.

Она была права. Она пугающе часто бывает права — недаром Артём в неё влюбился.

Я ничего не ответила. Любой ответ был бы либо ложью, либо правдой, а я не могла себе позволить ни того, ни другого.

Полина встала, обошла стол и обняла меня. Крепко, неудобно, не как обнимают коллегу на прощание, а как обнимают своего — всем телом, не отпуская. От неё пахло её духами и тем чаем, который она пьёт литрами. Я стояла, уткнувшись в её плечо, прямая, как палка, потому что я разучилась, что делать руками, когда тебя обнимают. Меня не обнимали так с тех пор, как не стало папы. Десять лет. Я забыла, что у этого вообще есть температура — что живой человек тёплый.