— Почему? — спросил я. Честно спросил. Я не понимал.
Он пожал плечами, всё так же не глядя.
— Вы тогда, в декабре, нашли мою ошибку и не уволили. Сказали по-человечески. Я думал, вы зверь, а вы… — он замялся. — Я просто решил, что не побегу.
И я, человек, который за три дня потерял состояние, имя и женщину, чуть не сломался именно на этом. На тревожном мальчике, который остался, потому что один раз я повёл себя по-людски.
Значит, можно. Значит, во мнеэто есть. Я повёл себя по-людски один раз с Лёшей — и он это запомнил, и вернул, когда всё рухнуло.
Я десять лет считал чужие этажи. А оказалось, счёт ведут и мне — и в этом счёте идут не только мои грехи, но и редкие разы, когда я был человеком. Их было до обидного мало.
Я решил, что пора это исправить. Пока ещё осталось чем.
— Оставайся, — сказал я Лёше. — Только зарплату пока платить нечем.
— Я знаю, — сказал он. — Я посмотрел.
И впервые за три дня я почти улыбнулся.
Глава 23. Пепел
Язакрыла счёт , к которому шла десять лет, и оказалось, что за ним ничего нет.
Я почему-то думала, что будет иначе. Что когда тот день придёт и письмо уйдёт, во мне что-то встанет на место — щёлкнет, как встаёт последняя цифра в сошедшемся расчёте. Десять лет я жила ради этого щелчка. Я отказывала себе во всём — в людях, в отдыхе, в жизни, — потому что у меня была цель, и цель оправдывала пустоту.
Цель исполнилась. Глеб уничтожен. Те, кто был с ним в пятнадцатом, тоже получат своё — письмо не разбирает.
А щелчка не было.
Было хуже, чем пусто. До этого дня у меня хотя бы была работа — нести счёт. Теперь и её не стало. Я сидела в своей съёмной квартире, в которой и раньше ничего не было, а теперь не стало и смысла, ради которого я терпела это «ничего». Я не ходила на работу — её не было. Я не ела толком, не потому что горевала, а потому что забывала. Я смотрела в окно на чужой город и впервые в жизни не знала, что мне делать со следующим часом.
Я отомстила за папу.
Папе от этого не стало ни на грамм легче, потому что папы нет. А мне стало только хуже, потому что теперь у меня не было ни папы, ни цели, ни Глеба.
Я закрыла счёт и сожгла вместе с ним саму себя. И сидела на этом пепелище и не понимала, зачем выжила.
На четвёртый день написала Полина.
Я увидела её имя на экране и испугалась так, как не пугалась даже в день, когда Глеб всё узнал. Глеб был враг — пусть любимый, но враг, мне было, чем перед ним держаться. Полина была не враг. Полина меня любила. Я вошла в её жизнь, чтобы через неё дотянуться до других, я считала её ходом в своей партии — а она поила меня чаем, дралась за мою зарплату, пересадила к себе, звала своей.