Каждую лазейку я находил — и каждая закрывалась сама, потому что на другом конце её стоял живой человек, которого больше нет. Впервые в жизни я нашёл конструкцию, в которой нельзя срезать угол. Свою собственную вину.

И тогда я сделал то, чего не делал никогда. Я перестал искать обход.

Я просто сел и признал: я это сделал.

Я.

Не «времена», не «они меня вынудили», не «так получилось». Я выбрал, чтобы упал он. Я убил человека — медленно, чужими руками, бумагами, но убил. И десять лет жил, считая себя обиженным, на деньги, ради которых его и стёр.

Странно: когда я это признал, мне не стало легче. Но стало… твёрже. Будто я впервые встал на землю, а не на удобную ложь о себе.

А потом, поверх всего этого, шла она.

Соня.

Дочь Гущина. Женщина, которая пришла меня уничтожить — и уничтожила. Женщина, которую я впустил ближе всех за много-много лет. Которую хочу до сих пор, через всё это, через её предательство, через труп её отца между нами, — хочу так, что самому противно.

Я перебирал наш месяц заново, теперь уже зная всё. И вот что не давало мне покоя.

Если она пришла меня уничтожить и сделала это — то зачем приходила в контору каждый день после того, как я узнал? Зачем сидела за стеклом, бледная, и смотрела на меня так, будто рушится не только мой мир, но и её? Палач не смотрит так на казнимого. Палач уходит, сделав работу.

Она не уходила.

Я гнал эту мысль. Мне было удобнее считать её хладнокровным врагом, который довёл партию до конца, — потому что врага можно ненавидеть, а ненависть держит на плаву. Но я слишком хорошо умею читать людей, чтобы обмануть самого себя. Я видел её лицо в тот день, когда всё рухнуло. Это было не лицо победителя.

Это было лицо человека, которого его собственная победа убивает вместе со мной.

Я не понимал. В письме всё сходилось — она враг, она пришла за этим, она сделала это. А лицо не сходилось. А лицо я выучил наизусть за наш месяц.

И где-то под развалинами всего, что я потерял, шевельнулась мысль, за которую я уцепился, потому что больше уцепиться было не за что: я чего-то не знаю. В этой истории есть ещё одна страница, которой не было в письме. И написать её может только она.

Вечером ко мне в пустую тёмную контору поднялся последний из моих десяти. Лёша. Тревожный мальчик, который всегда уходил оглядываясь.

Он не ушёл, как остальные. Он поднялся ко мне, потоптался в дверях и сказал, не поднимая глаз:

— Глеб Сергеевич, я… я остаюсь. Если можно. Пока всё это. Кто-то должен бумаги вести.

Я посмотрел на него. Мальчик, которого я столько раз осаживал, которого все остальные звали моим самым запуганным сотрудником, — единственный, кто остался, когда от меня побежали все.