Я не сказала этого. Я смеялась над его чаем.
Мне было хорошо.
Мне было так хорошо, что я не сразу заметила, как мне страшно.
Это приходит теперь так — внахлёст. Сначала тепло, потом ужас, и второе всегда чуть позже первого, как гром после молнии: сначала видишь вспышку, потом доходит звук.
Я сидела в его конторе, в восемь вечера, спорила о чае, смеялась настоящим лицом — и вдруг услышала гром.
Я подумала: я могла бы так жить.
Просто так — спорить о запятых, проигрывать ему пари на «выспаться», слушать про мосты. Я двадцать пять лет не жила, я готовилась. А оказывается, жизнь — вот она, вот этот дурацкий вечер, и она такая простая, и её можно просто взять.
Нельзя .
Мне нельзя. Потому что у этой жизни есть цена, и цена — забыть, кто он и что он сделал. А я не имею права забыть. У меня дома лежит письмо, которое помнит за меня, даже когда я смеюсь над его чаем. Письмо не смеётся. Письмо считает дни.
Я посмотрела на часы и сказала, что мне пора.
— В среду я приду в десять, — напомнил он. — Проигравший держит слово.
— Я прослежу, — сказала я.
И поехала домой, и всю дорогу держала в себе этот вечер, как держат в ладонях что-то тёплое в мороз, зная, что оно вот-вот остынет.
Дома я первым делом — раньше пальто, раньше всего — сказала себе, в тёмной прихожей: «ещё не сейчас».
Я говорю это себе, не письму. Письму всё равно — оно лежит, где лежит, со своим назначенным днём, и день этот идёт ко мне сам, считает за меня, пока я смеюсь над его чаем. От меня не нужно ничего. Я не могу его ни приблизить, ни отодвинуть. «Ещё не сейчас» — это всё, что я умею ему сказать, и это даже не ему, а себе: потерпи, ещё не сегодня, ещё есть время.
И вот тут, в тёмной прихожей, я впервые за всё это время поймала себя на жуткой, тихой мысли.
Я сказала «ещё не сейчас» — и почувствовала не привычную злость, не ужас, не вину.
Я почувствовала, что не хочу говорить это вечно.
Я хочу однажды сказать другое слово.
То, которого в моём письме нет. То, которое я выкинула три года назад своими руками.
«Никогда ».
Я очень испугалась. Сильнее, чем когда-либо боялась его. Сильнее, чем боялась себя.
Потому что хотеть сказать «никогда» — это и значило то самое слово, которое я себе всё ещё запрещаю.
Я не сказала его даже в пустой прихожей.
Но в ту ночь я впервые заснула, думая не о папе.
И проснулась с виной, как будто изменила мёртвому.
Глава 14. Глеб. Заусенец
Я опоздал на работу впервые за десять лет.
Пришёл в десять. Не в восемь — в десять. Потому что проиграл пари про запятую тихой девочке в очках, а я человек слова: проиграл — плати.