Мы открыли справочник.

Права была я.

Конечно, я была права — я всегда права в том, что касается слов, я на словах живу, я каждое слово в своей жизни взвешиваю по три раза, потому что одно неверное слово может стоить всего. Запятая была лишняя. Справочник подтвердил, пункт такой-то, исключение такое-то.

Я ждала, что он разозлится. Цари, которых боятся, не любят проигрывать девочкам в очках, я насмотрелась.

Он откинулся в кресле, посмотрел на меня долго и сказал:

— Выневыносимы .

И в том, как он это сказал, не было ни капли того, что говорят, когда человек невыносим. Было что-то другое, тёплое, чему я не знаю названия, потому что мне это никто никогда не говорил.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому я и работаю одна. Невыносимых не держат в командах.

— Я держу, — сказал он.

Просто. Между делом. И вернулся к экрану.

Я смотрела на его профиль в свете монитора и поймала себя на том, что улыбаюсь — по-настоящему, не той улыбкой, которую я надеваю, а той, которая случается сама. Я давно разучилась этой второй. Я не помнила, что у меня есть лицо, которое умеет так.

Дальше мы перестали работать и стали спорить просто так.

Выяснилось, что он считает, будто бы есть правильный способ заваривать чай, и этот способ — единственный, и все остальные люди заваривают чай неправильно. У него для этого был отдельный чайник, отдельные листья в жестяной банке без надписи, какая-то температура, какое-то время — целый обряд, который он проделывал точными скупыми движениями, как делает всё. Я нарочно, глядя ему в глаза, залила свою заварку из обычного кулера, кипятком, как варвар. Он посмотрел на это так, будто я при нём порвала чертёж.

— Вы это пить не будете, — сказал он с искренней болью.

— Уже пью, — сказала я и отпила.

Гадость, конечно. Но дело было не в чае.

— Это самое высокомерное, что я от вас слышала, — сказала я. — А я от вас слышала, как вы сравниваете себя с человеком, которого «обокрали», хотя у вас триста квадратов и две машины.

— Это разные вещи, — сказал он.

— Это абсолютно одинаковые вещи, — сказала я. — Вы просто привыкли, что вам никто не возражает, потому что вас все боятся.

— Вы не боитесь.

— Я вас просчитала, — сказала я. — Кого просчитал — того не боишься.

Это была правда, прочитанная не в ту сторону, как всегда. Он услышал в ней комплимент. Я сказала её про другое.

Он рассказал мне, что в детстве хотел строить мосты — настоящие, через реки, — и что инженер в нём так и не умер, просто пересел с мостов на деньги, потому что деньги — это тоже конструкция, просто из цифр. Я слушала и думала: вот он, тот мальчик, который хотел строить, а вырос в того, кто научился рушить так, чтобы упал не он. И между мальчиком с мостами и мужчиной с моим папой под ногами — всего одна «неточность».