А теперь у этого пустого места было имя, отчество, дочь и петля, в которую он влез через год после того, как я расчертил его жизнь под ноль.
Я стоял перед его дочерью — перед женщиной, которую за эти недели впустил ближе, чем кого-либо за пятнадцать лет, при которой впервые перестал быть один, — и понимал, что всё, что было между нами, началось не на корпоративе. Оно началось в две тысячи пятнадцатом, за моим столом, когда я молодой и довольный собой выводил аккуратные цифры, отправлявшие её отца на тот свет.
Я искал слова и не находил. И сказал единственное, что смог, — тихо, почти без надежды:
— Скажи мне, что янеправильно понял.
Соня
Он сказал: «Скажи мне, что я неправильно понял».
И в его голосе было столько детского, отчаянного — как у человека, который держится за последнюю возможность, что всё это страшное окажется ошибкой, недоразумением, дурным совпадением, — что я чуть не пожалела его. Чуть не сказала: да, ты ошибся, это другой Гущин, забудь.
Десять лет я ждала этой минуты. Я представляла, как наслажусь ею.
Я не наслаждалась. Я смотрела, как рушится человек, и рушилась вместе с ним, потому что это был не злодей, получающий по заслугам. Это был мужчина, которого я полюбила раньше, чем позволила себе это слово. Мужчина, который вчера был так бережен со мной, что я до сих пор это чувствовала кожей. И я своими руками подтверждала ему сейчас, что он — убийца моего отца, а я — та, что пришла за этим.
Я могла соврать. В последний раз могла.
Я не стала.
— Ты понялправильно , — сказала я.
И в комнате стало так тихо, как бывает только тогда, когда между двумя людьми обрушилось всё, что их держало, и оба ещё стоят на ногах только потому, что не успели понять, что земли под ними уже нет.
Глава 18. Чего я ему не сказала
После«ты понял правильно» он велел мне идти домой.
Не выгнал — он не умеет выгонять, он слишком хорошо владеет собой для крика. Просто сказал, очень ровно, очень устало: «Иди домой, Соня. Сегодня я не могу тебя видеть».
И я пошла. Потому что он был прав: в тот день меня нельзя было видеть. Меня и саму нельзя было видеть — я весь вечер не зажигала света в своей квартире, чтобы не наткнуться на себя в зеркале.
Я не спала. Я сидела на полу у кровати, как сижу, когда совсем плохо, как сидела в пятнадцать, и пыталась понять, что я чувствую. Я всю жизнь умею раскладывать что угодно по пунктам — а тут не раскладывалось. Всё смешалось в один ком: ужас, стыд, тоска, облегчение оттого, что он наконец знает, ужас оттого, что он наконец знает. И поверх всего — одна трезвая, холодная мысль, которая не давала мне покоя всю ночь.