Только Игорь смотрел на меня с виной.

А Глеб смотрел так, будто у него из-под ногуходит земля .

Глеб

Я вошёл к ней в кабинет и закрыл за собой дверь.

Я не знал, что буду говорить. Я, который всегда знает, что скажет, на три хода вперёд, — стоял и не знал. Все слова, которые у меня были, не годились. «Почему ты не сказала» — не годилось. «Ты меня использовала» — не годилось, хотя это было правдой. «Прости» — тем более не годилось, потому что это слово было таким маленьким рядом с тем, что я прочитал, что произнести его было бы оскорблением.

Она встала из-за стола. Медленно. Лицом ко мне, спиной к окну — как всегда садится и встаёт, лицом к тому, откуда придёт. Она смотрела на меня и молчала, и я видел, что она уже всё поняла — по моему лицу.

— Я знаю,кто твой отец, — сказал я наконец. Голос вышел чужой.

Она не дрогнула. Не побледнела даже. Она просто кивнула — едва-едва, — как кивают, когда подтверждают то, что давно знали.

— Скажи мне его имя, — сказал я. —Сама . Я хочу услышать от тебя.

Я не знаю, зачем мне это было нужно. Может, чтобы убедиться. Может, чтобы это стало настоящим — а оно становилось настоящим только из её рта.

Соня

Он попросил назвать имя.

И я поняла, что вот она — секунда, к которой я шла десять лет. Не та, что я представляла. Я представляла её тысячу раз: как я раскрываю карты, как смотрю в его лицо, как до него доходит, кого он убил. Я думала, это будет мой триумф. Моя точка. Конец расчёта.

Я стояла перед ним и понимала, что не хочу её называть.

Что я отдала бы что угодно, чтобы он не спрашивал. Чтобы можно было соврать, увести, спрятать папу обратно под материнскую фамилию ещё на десять лет, лишь бы остаться вот так — в его конторе, за стеклом, с неправильным чаем, с тем человеком, при котором мне впервые за десять лет было тепло.

Но он уже знал. По лицу было видно — знал. И спрятать было нечего.

И я сделала то, чего не делала вслух ни разу за десять лет.

Я назвала папу.

—Гущин , — сказала я. — Николай Сергеевич Гущин. Мой отец.

Голос у меня не дрогнул — я слишком долго готовила его к этой фразе. Но что-то дрогнуло внутри, под голосом, глубоко, там, где я держу папу все эти годы, — будто я наконец достала его на свет, назвала, вернула ему имя, которое он заслужил и которое этот человек когда-то стёр в «строчку».

Глеб

Я услышал имя из её рта, и тёмная комната во мне открылась настежь.

Гущин Николай Сергеевич. Я никогда не видел его лица. Я не дал себе труда узнать его лицо — зачем мне было лицо подрядчика, на которого я перекладывал вес. Он был для меня строкой в бумагах, направлением, пустым местом, «туда, где не так жалко».