— А ты — такая же, — сказал он. — Только ещё лучше.

— Это комплимент?

— Это признание.

Он поцеловал меня — мягко, нежно, совсем не так, как до этого. И я почувствовала, как подступают слёзы — от счастья, от страха, от понимания, что это конец.

— Спи со мной, — попросила я. — Не сейчас... просто... обними.

Я знала, что завтра он узнает. Что завтра всё кончится. Но сейчас, в его объятиях, тёплом, безопасном, я позволила себе поверить, что у нас есть время.

Я уснула — впервые за много лет — крепко и без снов.

Глеб

Она уснула на моём плече.

Я лежал и смотрел в потолок. Впервые за три дня не слышал стука за дверью. Мне было хорошо — так хорошо, что было страшно.

И именно в этом спокойствии мысль, которую я гнал три дня, поднялась медленно и встала надо мной во весь рост.

Завтра придёт ответ от моего человека. Завтра я узнаю фамилию её отца.

Я лежал, обнимая спящую женщину, и понимал, что это, может быть, последняя ночь, когда мне можно её обнимать вот так — не зная. Что завтра между нами, возможно, ляжет что-то, чего не переступить.

Я притянул её ближе. Она что-то пробормотала во сне и прижалась.

«Ещё не сейчас», — подумал я.

Пусть будет ещё эта ночь.

Завтра я открою дверь.

Соня

Я проснулась под утро, как просыпаюсь всегда — рано, резко.

Он спал, обняв меня. Лицо во сне было незнакомым — мягким, без брони. Тем лицом, которое, кроме меня, не видит никто.

Я смотрела на него и думала: я могла бы не делать этого. Могла бы остаться в этой постели. Могла бы прожить остаток дней, делая вид, что конверта с назначенным днём не существует.

Только одно мешало этой мысли.

Тот день всё равно придёт.

Я ничего не закладывала «на неделю». Я завела его и выбросила ключ, нарочно, чтобы не смогла передумать. И вот я лежу рядом со спящим, которого этот день сожжёт — и не могу ни остановить, ни отодвинуть.

Я встала, тихо оделась. Перед уходом посмотрела на него ещё раз — на мягкое лицо, на руку, которая искала меня во сне, даже когда я ушла.

— Ещё не сейчас, — прошептала я.

Я поехала домой. И перед тем как лечь, достала то, что собрала за этот месяц. Свежее. Сегодняшнее. Один кирпич, которого не хватало старому письму.

Мне оставалось одно действие. Дописать. Добавить это к тому, что уже лежит и ждёт.

Я держала палец над этим дольше, чем держала над чем-либо в своей жизни.

И не дописала.

Не нажала. Закрыла, не тронув, и убрала туда, где оно так и осталось лежать — не в письме. При мне. Со мной.

Это было единственное, что я смогла для него сделать. Жалкое, бессмысленное — потому что старого хватит и без нового. Но это было всё, что было в моей власти.