Пятнадцать.
Я сделал в уме простую арифметику, которую делаю не задумываясь, как дышу. Ей двадцать пять. Минус пятнадцать. Десять лет назад.
Десять лет назад был две тысячи пятнадцатый.
Я стоял у окна, и впервые за все эти недели заусенец перестал быть про лицо. Он стал про год. Про мой год. Про тот единственный год, о котором я не люблю вспоминать, потому что в нём я был и прав, и не прав одновременно, и так и не разобрался, чего там было больше.
Я ничего не сложил. Клянусь, я ничего не сложил — мало ли честных инженеров не стало десять лет назад, мало ли совпадений, мир большой. Я слишком устал и слишком хорошо себя чувствовал в этот вечер, чтобы тянуть за ниточку, которая вела куда-то в холод.
Но я её заметил. Эту ниточку.
Впервые я посмотрел на тихую девочку из-за стекла и подумал не «кто она для меня», а «кто она вообще».
Я налил себе вина и сказал себе: завтра. Завтра, на трезвую голову, я просто из любопытства гляну её документы ещё раз. Не из подозрения. Из той же привычки, по которой я не терплю лишних запятых.
Я не люблю, когда что-то не сходится.
А у меня впервые за все эти счастливые недели что-то не сошлось.
Глава 15. Глеб. Слишком ровно
Я сел за её документы на следующий день, в обед, когда она вышла.
Она уходила обедать редко — обычно сидела за стеклом весь день, с тем своим термосом, — но в тот день её позвал кто-то по работе, и она ушла на час. Я смотрел через стекло на её пустой стол: ноутбук закрыт, стул задвинут ровно, ничего лишнего, ни одной личной мелочи, как будто там и не сидит живой человек. И поймал себя на том, что пустой стол мне не нравится. Я привык, что она там. За три недели привык так, будто она была там всегда.
Я открыл то, что у меня на неё было. У меня на всех, кто близко, что-нибудь есть — это не паранойя, это профессия.
Я сказал себе, что это не подозрение. Этогигиена . Я проверяю всех, кто близко к делу, — а она была близко к делу так, как давно никто не был близко. Если бы я не проверил человека, который сидит в полуметре от меня и видит то, чего не видят мои десять, я был бы плохим хозяином своему делу. Вот и весь повод. Я в него почти поверил.
Соня Климова. Двадцать пять лет. Петербург. Мать — Климова. Институт. Два года у Северова, до того — пусто.
Я смотрел на это «пусто» и понимал, что именно оно меня всё это время и царапало. Не лицо. Биография.
У живого человека до двадцати трёх лет не бывает пусто. Есть школа, есть подработки, есть глупые юношеские следы, которые человек оставляет, не думая, что их кто-то будет читать. У неё не было ничего. Гладко. Прибрано. Так прибирают за собой только те, кому есть что прибрать.