Оказалось, для начала этого достаточно.
Оказалось, этого дажемного .
Эпилог 1. Без стыда
Меньше чем через год после того дня я стояла у больших окон загородного зала, в простом платье, с бокалом, и смотрела, как женятся Кирилл и Ева.
Сентябрь в этот год постарался — за стеклом стояло золото, тяжёлое, спокойное, какое бывает только в начале осени, когда лето уже всё отдало и ничего не жалеет. В зале было немного людей, все свои. И я — впервые в жизни на чьём-то празднике не под прикрытием, не считая выходы, не работая зал. Просто гостья. Просто человек, которого позвали, потому что он свой.
Это «свой» я заслужила тяжелее всего, что когда-либо зарабатывала.
Я смотрела на них всех и видела то, чего не было ещё год назад.
Лица без стыда.
Год назад мы все не могли смотреть друг другу в глаза. Артём не мог смотреть на Игоря, Игорь — на Артёма, оба — на меня, я — на Полину, Полина — на всех сразу. Мы ходили, опустив головы, каждый со своей виной, и эта общая опущенная голова была хуже любой ссоры.
А теперь они стояли в золотом сентябрьском свете, и у них были чистые лица.
Артём — свидетель Кирилла, прямой, спокойный, тот, кто год назад пошёл к следствию сам и сказал «я соучастник», а не спрятался. Он заплатил. Они все заплатили — штрафами, репутацией, годами разгребания, бессонницей. Холдинг устоял, но потрёпанный, переставший делать вид, что он чистый. И от этого, как ни странно, все они стали легче. Оказалось, что нести вину открыто — легче, чем прятать её под безупречным лицом. Я могла бы сказать им это десять лет назад. Я сама это узнала только теперь.
Игорь стоял у дальней стены — в своей всегдашней позиции наблюдателя, с бокалом, к которому почти не притронулся. Он всегда так. Но что-то в нём за этот год сдвинулось: он больше не выглядел человеком, который сторожит выход. Он выглядел человеком, который наконец позволил себе просто быть в комнате. Я знала, отчего. Точнее — от кого. Но об этом позже.
Полина поймала мой взгляд через зал и улыбнулась мне. По-настоящему. Той улыбкой, которой я ждала почти год.
Мы помирились не сразу.
Она держала слово — то, что сказала в кафе: «мне нужно время, не знаю сколько». Времени ушло полгода. Полгода я не писала и не приходила, как она просила, и это было одно из самых трудных молчаний в моей жизни, труднее даже того, которым я когда-то молчала про письмо. Потому что то молчание было трусостью, а это — уважением. Я впервые в жизни ждала человека, не пытаясь его просчитать, не подталкивая, не строя ходов. Просто ждала, оставив ей право решить.