А потом, весной, она написала первая. Одно слово: «Приходи».

Я пришла. Мы сидели на её кухне, пили чай, и она долго молчала, а потом сказала: «Знаешь, что меня в итоге переломило? Не то, что ты вытащила Глеба. А то, что ты полгода не нарушала моё „не приходи". Враг бы нарушил. Враг бы давил. А ты ждала. Так ждут только те, кто правда уважает. Я поняла, что не могу больше держать дверь закрытой перед человеком, который год стоит под ней и не ломится».

Я не сказала ей, что это она меня научила — ждать, не ломясь. Что я всю жизнь только и делала, что ломилась, считала, продавливала. И только потеряв всё, научилась стоять под дверью и ждать, пока откроют сами.

Полина стала мне тем, кем должна была стать давно, ещё когда «удочерила» тихую Климову. Только теперь — по-настоящему, зная обо мне всё. Это другое. Это дороже.

И ещё одно изменилось за этот год, и это было главное.

У моего отца теперьчистое имя.

Николай Сергеевич Гущин — реабилитирован. В бумагах, официально, при всех. Невиновен. Оклеветан. Пострадал. Те, кто десять лет назад сделал его крайним, сами подняли его дело и сами вернули ему честь — не я, не местью, а они, раскаянием. Это оказалось не то же самое, что я планировала десять лет, — это оказалось лучше. Месть вернула бы мне только труп врага. А это вернуло мне отца. Не живого — имя. Но я несла на себе клеймо дочери виновного с пятнадцати лет, и вот его сняли, и я впервые за десять лет могла думать о папе не с яростью, а просто с любовью, как думают о тех, кого потеряли честными.

Я даже вернула фамилию. Не до конца — на работе осталась Климовой, привыкла. Но в себе, тихо, я снова стала Гущиной. Дочерью честного инженера, который верил, что некрасивое не может быть правильным.

Он бы одобрил то, чем всё кончилось. Он не любил, когда кто-то падал вместо другого. А у нас в итоге никто не упал вместо. Все встали вместе.

— О чём думаешь, — сказал он мне на ухо.

Глеб подошёл сзади, тихо, как он умеет, и встал рядом — спиной к залу, лицом ко мне и к окну. Он не любит, когда на него смотрят. За этот год его лицо примелькалось в новостях по нехорошему поводу, и он привык стоять так, чтобы видели спину.

Я повернулась к нему. И поймала то, что год назад поймала бы любой, кто умеет смотреть: его лицо было мягким. Не холодным, не закрытым, не сардоническим — мягким. Таким, каким его не знал никто все эти годы.

Таким его сделала я. Я знаю. Это единственное в моей жизни, чем я по-настоящему горжусь, — не тем, что я кого-то уничтожила, а тем, что один холодный, пустой, одинокий человек рядом со мной оттаял.