Мы чокнулись.
Он не знал, что мы пьём за разные вещи. Он вообще много чего не знал.
Я уехала под утро.
Дома я не стала смывать ничего — на мне нечего было смывать, я приехала к нему собой. Я села на пол у кровати, как сидела в пятнадцать, в шестнадцать, во все эти годы, и впервые за очень долгое время заплакала — тихо, зло, без всякого толку.
Не от того, что он сделал.
От того, что он не помнит, что сделал. От того, что папу можно стереть так чисто, что стерший даже кается — честно, до дна — за всё на свете, кроме него. От того, что я сижу и реву по человеку, которого этот мужчина час назад так и не вспомнил, хоть и вывернул передо мной всю свою совесть наизнанку, — и всё равно хочу к нему обратно, в две лампы, под беззвучные салюты.
Потом я встала. Умылась. Постояла в темноте у окна, за которым ещё догорали чужие салюты.
И сказала себе «ещё не сейчас».
Не письму — письму всё равно, оно знает свой день и без меня, его не отозвать. Себе. И в этот раз я не смогла объяснить себе, что вообще значат эти слова. Раньше они значили «потерпи, он заплатит». Кого я щажу теперь? Его — за то, что слеп? Себя — за то, что меня тянет к слепому? Папу — которому уже всё равно?
Я просто сказала «ещё не сейчас» — в пустоту, в первое утро нового года — и легла.
Новый год. Десятый без папы. Первый — с человеком, который его убил и не знает об этом.
Счёт не сошёлся. Счёт запутался так, как не запутывался ещё никогда.
Глава 12. Чужие руки
Это случилось в обычный вторник, в начале января, из-за чертежа.
Не схема. Чертеж. И этим словом я назвала всё, что могло бы быть красивым и точным. От папы. Мы стояли над ним вдвоём, когда офис уже опустел, затянувшись после семи. Я что-то показывала, он наклонился, чтобы видеть, и так мы оказались плечом к плечу, головой к голове, над одним листом. Листом, который стал искоркой.
Мне нужно записать это честно: ничего не происходило. Мы работали. Его палец указал на строку, мой — на ту же. Наши руки оказались рядом на бумаге, его — в сантиметре от моей, и я почувствовала жар его кожи. И всё.
Этого «и всё» оказалось достаточно, чтобы взорвать всё.
Я не принимала решения. Важно сказать это. Всю жизнь я только и делала, что принимала решения, считала, выбирала, просчитывала каждый шаг. А здесь… не было шага. Не было «я решаю быть с ним». Ничего из головы.
Было тело. Тело, которое я десять лет держала на цепи. И которое в эту секунду её порвало.
Я повернула голову. Он уже смотрел на меня — близко, в упор. В его глазах не было ничего от того холодного человека, которого боятся десять его сотрудников. Я подняла руку — не для чертежа. Просто так. И коснулась его лица.