— Ты дрожишь, — заметил он, будто это было открытием.

— Я не дрожу, — соврала я.

Он улыбнулся — впервые за весь вечер, впервые, наверное, за всё время, что я его знала. Не той своей холодной улыбкой для прессы. Настоящей. Она сделала его почти молодым, почти уязвимым.

— Тогда это я дрожу, — сказал он и наклонился ко мне.

Его руки были под моей кофтой. Я не помню, как она оказалась расстёгнутой — возможно, он расстегнул её, возможно, я сама, не осознавая. Его ладони скользнули по моим рёбрам, поднимаясь вверх, и я застыла, затаив дыхание. Никто никогда не касался меня там. Никто не видел. Я была привычна к собственным прикосновениям — быстрым, функциональным, в темноте под одеялом. Но это было другое. Это быловидение . Он смотрел на меня, и его глаза были темнее, чем обычно, зрачки расширены, и в них я видела своё отражение — растрепанное, раскрасневшееся, чужое.

— Красивая, — сказал он, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта, как признание в чём-то неизбежном.

Он наклонил голову, и его рот оказался на моей шее, ниже, у ключицы, там, где бил пульс. Он поцеловал это место, потом прикусил — нежно, осторожно, но я почувствовала зубы, и это вырвало из меня звук, который я никогда раньше не издавала. Низкий, раскатистый, чужой.

— Тихо, — прошептал он мне в кожу. — Тихо, Соня. Я знаю. Я знаю.

Он не знал ничего. Он не знал, кто я. Но в тот момент он знал моё тело лучше, чем я сама.

Его руки спустились к поясу моей юбки. Пальцы задержались на молнии — не торопясь, давая мне время сказать «стоп». Я не сказала «стоп». Я подняла бёдра, помогая ему, и он стащил ткань вниз. Я сидела перед ним в одном белье — чёрном, простом, том, что я надевала утром, не зная, что кто-то его увидит. Он отстранился на шаг, и я почувствовала себя раздетой не только физически. Он видел меня. Всю. Мои колени, сжатые вместе из привычки держать всё под контролем, мои руки, сжимающие край подоконника, мой рот, слегка приоткрытый, потому что я забыла дышать носом.

— Не прячься, — сказал он тихо.

Я не знала, что прячусь, пока он не сказал. Я разжала пальцы, развела колени — медленно, с усилием, против каждого инстинкта самосохранения.

Он встал между моих бёдрами. Его руки легли мне на талию, притянули ближе, и я почувствовала его — твёрдость, напряжение, то, что он больше не скрывал. Это было новое ощущение — чужое тело, готовое, желающее, и оно было так близко к моему, что я чувствовала тепло через ткань его брюк.

— Скажи, если больно, — прошептал он, расстёгивая свою рубашку.

Я хотела сказать, что мне не будет больно, что я не такая хрупкая, что я справлюсь. Но он уже целовал меня снова, и его рука скользнула вниз, под резинку трусиков, и я забыл, как дышать.