Я научилась второму.
И он оказался единственным, который работает.
Эпилог 2. С нуля
К весне у нас начала получаться компания.
Маленькая. Своя. Без чужих денег, без партнёров, которых надо считать, без этажей, на которые надо смотреть с ненавистью. Мы начали её вдвоём этой зимой — он с условным сроком, запретом занимать руководящие должности и долгами на годы вперёд, я с двумя косичками и репутацией «той самой Климовой, ну вы поняли». Прекрасный стартовый капитал. Два банкрота и одна идея.
Идея была простая. Глеб пятнадцать лет умел находить в любой конструкции место, где можно срезать угол так, чтобы упал другой. Я десять лет умела находить ровно те же места — чтобы поймать того, кто срезал. Мы оба всю жизнь читали чужие схемы на просвет, видели, где спрятана гниль.
Мы открыли фирму, которая ищет эту гниль для других. До того, как она обрушит человеку жизнь.
Нас нанимают проверить сделку, партнёра, структуру — и сказать честно, где здесь кто-то готовит чужое падение. Пока клиентов немного, пока мы сводим концы с трудом, пока Глебу нельзя числиться руководителем и он формально у меня «консультант».
Но мы хороши.Лучшие , если без ложной скромности, потому что нас двое и мы оба бывшие с той стороны: вор, который завязал, и охотник, который устал охотиться. Никто не видит ловушку быстрее, чем те, кто сам их ставил.
Глеб говорит, что это единственный честный способ применить всё, что мы умеем. Я говорю, что это первый раз в нашей жизни, когда мы что-то строим, а не рушим.
Оба правы. У нас это семейное — быть правыми с разных сторон.
Работаем мы вдвоём, в одной комнате, за стеклянной стеной от нашего единственного пока сотрудника. Стену он повесил сам, в первую же неделю, и я сделала вид, что не поняла, зачем.
Мы до сих пор спорим. О запятых. О том, как заваривать чай (он проиграл эту войну — у нас в офисе кулер, и я каждое утро завариваю кипятком ему назло, и он каждое утро смотрит на это с той же физической болью, что и три года назад, и это уже наш ритуал). О том, кто из нас раньше увидел ошибку в чужом договоре. Мы ведём счёт этим спорам — единственный счёт, который я теперь веду, и он, слава богу, никого не убивает.
Единственный пока сотрудник — это Лёша. Тревожный мальчик, который остался с Глебом, когда сбежали все. Он пошёл за нами в никуда, на зарплату, которую мы первые месяцы платили с трудом, и иногда смотрит на нас двоих — спорящих о запятой над одним монитором — и качает головой, как человек, который видел нас в худшие дни и до сих пор не верит, что это те же люди.