Я налил себе и встал к окну. Это мой ритуал, моя вечерняя молитва, если можно так назвать то, в чём нет ни бога, ни прощения.
Восьмой. Восемнадцатый. Двадцать четвёртый.
Северов. Беляев. Корсаков.
Я смотрю на эти три этажа десять лет. Они выкинули меня, когда мне был двадцать один, дали два миллиона из восьми и сказали «по-хорошему». Я подписал, потому что был мальчишкой и не умел драться. С тех пор я учился. Я закрою этот счёт — не из злобы, я давно перегорел злобой, — а потому что незакрытые счета я не оставляю. Это вопрос порядка. Мир должен сходиться.
Раньше, стоя у окна, я думал только о них.
Сегодня я поймал себя на том, что думаю о девочке с косичками, и три заветных этажа впервые за десять лет показались мне далёкими и какими-то… бумажными. Как старый долг, о котором помнишь, но уже не помнишь, за что именно злился.
Это меня встревожило больше всего. Не влечение — влечение я понимаю, влечение — это просто тело, его можно удовлетворить и забыть. А вот то, что мой главный счёт вдруг полинял рядом с чужим тихим человеком, — это было опасно. Это значило, что во мне завелась переменная, которой я не управляю.
Я не люблю того, чем не управляю.
Я допил и отошёл от окна.
Где-то очень глубоко, в том слое, куда не заглядываешь годами, опять шевельнулся этот заусенец — лицо, которого я не могу вспомнить. Я постоял, дал ему всплыть.
Не всплыло.
Так бывает: знаешь, что где-то видел человека, и не можешь достать откуда, и чем сильнее тянешь, тем глубже оно уходит. Я давно научился не тянуть. Само вспомнится или не вспомнится — а заставить память нельзя, я пробовал.
Я отвернулся от окна, поставил бокал и пошёл спать, и по дороге подумал — мельком, ни о чём, — что завтра она снова придёт в восемь, и что у неё странная привычка экономить на словах и на движениях рта, и что мне нравится эта её привычка больше, чем стоило бы.
Я лёг и уснул легко, как сплю всегда.
Я спал спокойно — как спит человек, у которого совесть давно отчиталась перед ним, что всё в порядке. Я ведь и правда так считал. У меня в прошлом не было ничего, что не давало бы мне спать. Я всё, что когда-то делал, давно объяснил себе и закрыл. Я был молод, я ошибался, я за это заплатил больше всех — меня же и вытолкнули. Вот и весь мой счёт. Кто-то мне должен; я не должен никому.
Я в этом был уверен так же твёрдо, как в том, что некрасивое не бывает правильным.
И уснул.
Глава 9. Без очков
Двадцать седьмого декабря у нас был корпоратив.
Не наш — отраслевой. Большой новогодний вечер для всего этого блестящего мира: банкиры, финтех, люди, которые на визитках пишут слова, которые сами не до конца понимают. Снятый этаж в башне над городом, чёрные окна, огни внизу, ёлка под потолок, шампанское, которое носят так, будто оно бесплатное, хотя оно дороже моей первой зарплаты.