Я всю жизнь думала, что моя сила в том, что я никого не подпускаю и ничего о себе не говорю. Сегодня я первый раз сказала всё — и оказалось, что от этого не умирают. Что, может быть, как раз наоборот.
И, идя по холодному городу в пустую квартиру, я впервые подумала о Глебе не «всё кончено», а другое.
Что если бы я могла прийти и к нему вот так. Сказать всё, без расчёта. Что я не дописала. Что перестала хотеть его смерти раньше, чем поняла это сама.
К Глебу мне дороги не было. Он сказал «уходи».
Но я впервые несла в себе не только пепел.
Я несла маленькую, глупую, ничем не оправданную мысль: а вдруг ещё не всё.
Глава 24. Слова без доказательств
— Ну и долго ты ещё будешь себя есть? — Ева поставила перед Полиной чашку. — Ты с того кафе сама не своя.
— Я восхищаюсь тем, чем она убила людей, Ева. Это нормально, по-твоему?
— По-моему, ты не тем восхищаешься. Ты восхищаешься не тем, что она убила. А тем, какая она. И это разные вещи, просто тебе сейчас удобнее путать.
Полина долго молчала.
— Я её правда люблю, — сказала она наконец. — Дура, да?
— Дура, — согласилась Ева. — Но мы с тобой обе из тех дур, которые в итоге всех прощают. Я Кириллу полгода жизни попортила, прежде чем простить, и ничего, живём. Так что не ной. Дай ей повариться. И себе дай. А потом сделаешь то, что всё равно сделаешь.
— Что я сделаю?
— Простишь, — сказала Ева. — Ты уже простила. Просто ещё об этом не знаешь.
***
А я об этом не знала тем более.
Я три дня после того кафе ходила по своей пустой квартире и носила в себе ту глупую мысль — «а вдруг ещё не всё». Она не давала мне покоя. Раньше у меня не было таких мыслей; раньше у меня был расчёт, и в расчёте «вдруг» не предусмотрено. А теперь расчёта не стало, и в образовавшуюся пустоту полезло вот это — надежда, самое бесполезное, самое мучительное, что есть у человека.
Я понимала, что к Полине мне сейчас нельзя — она просила время. А к Глебу?
Глеб сказал «уходи». Глеб считал меня палачом, который пришёл досмотреть казнь. И он имел на это полное право — со стороны всё выглядело именно так.
Но я научилась одной вещи в том кафе. Я научилась говорить правду, даже когда она ничего не исправляет. С Полиной это ничего не исправило — и всё-таки что-то сдвинуло. Может быть, не во мне даже. Может быть, просто правда должна быть сказана, а будет от неё толк или нет — это уже не мне решать.
Я десять лет всё решала сама, заранее, до конца. Может, пора было хоть раз сказать правду и оставить её — пусть лежит, пусть делает что хочет.
Я поехала к нему.
Его контора была почти пустая.