Я поднялась — пропуск ещё работал, никто не удосужился его отключить, всем было не до того, — и прошла через тёмный зал, где когда-то сидели десять человек, а теперь не сидел никто, кроме одного. У дальнего окна, за компьютером, горбился Лёша. Он поднял на меня глаза, испуганно, узнал и не сказал ничего — только мотнул головой в сторону кабинета: там.

Глеб был у себя. Один. Без пиджака, осунувшийся, постаревший за эти дни так, как стареют не от лет. Перед ним лежали бумаги — не те, красивые, которые он любил, а серые, страшные, из тех, что приносят, когда всё рушится. Он поднял голову, увидел меня — и на секунду в его лице мелькнуло что-то живое, прежде чем он успел его закрыть.

— Зачем ты пришла? — сказал он. Устало. Не зло. Просто устало.

— Сказать тебе правду, — сказала я. — Всю. Один раз. А дальше делай с ней что хочешь.

— Я знаю твою правду, — сказал он. — Я её прочитал. Она пришла мне по почте. И в надзор. И в газеты.

— Ты прочитал не всю.

Я села напротив. Спиной к двери, лицом к нему — последний раз, наверное, я садилась так перед этим человеком.

И рассказала.

Всё то же, что Полине, — но ему было страшнее, потому что Полину я предала дружбой, а его — всем сразу. Я рассказала про папу. Про то, как собрала письмо три года назад, когда ещё не знала его лица. Про день, который назначила и не могу отменить. Про кнопку, которую убрала нарочно, чтобы будущая я не дрогнула.

— Я завела это три года назад, — сказала я. — Когда ты был для меня не человеком, а именем. Я не могла это остановить. В тот день, когда всё ушло, я не нажимала ничего. Мне нечего было нажимать. Оно ушло само — так, как я устроила, когда ненавидела тебя, не зная.

Он слушал, не перебивая. Лицо неподвижное.

— И ещё, — сказала я. Это было самое важное, и самое слабое, потому что доказать я это не могла. — Когда я работала здесь, у тебя, я пришла за свежим. За новым на тебя — чтобы дописать в письмо и обрушить на тебя не только старый грех, а всё. Я нашла это новое, Глеб. Оно у меня было. Я могла дописать — и тогда тебя бы не просто задело, тебя бы стёрло в порошок. Я не дописала. Последней ночью я сидела над этим и не смогла. Потому что уже не хотела твоей смерти. Потому что — поздно, глупо, бессмысленно —полюбила .

Я замолчала.

Это было всё. Я выложила всё, что у меня было, до последнего.

Он долго молчал. Смотрел на меня, и я не могла прочитать его — впервые за всё время не могла, он закрылся наглухо.

— Красиво, — сказал он наконец. Тихо. — Очень красиво, Соня. Ты всегда умела красиво.

— Это не красиво. Это правда.